И еще никогда не участвовать в собачьей драке за кровавую требуху. А любая драка — это драка за требуху, ничто человеческое не требует драки. Но если ее все-таки начать, она всех превратит в псов. Которых рано или поздно одолеют волки.

Я выделил Андрюшку из редких прохожих еще от бронзового Гоголя. Не отцовским чутьем, а здравым смыслом: все куда-то шли, а он брел, не разбирая дороги, маленький, щуплый, сутулый, плохо и неярко одетый и ужасно некрасивый. И уже не слишком молодой. Я и сам не щеголь и не атлет, но все-таки крепыш и уж в его-то годы все еще был хорошеньким, как амурчик, женщинам сразу хотелось взять меня на ручки и дать грудь, я уже использовал эту шутку, а ему-то и правда можно было дать разве что из жалости.

Казалось, я и не был очарован нашей предстоящей встречей, однако разочарование ощутить сумел. Разумеется, я не ждал, что ко мне явится Аполлон или Давид, но все же и не такое чмо. Мне было совестно за столь неродительские чувства, но даже приобнять я его решился лишь с некоторым внутренним содроганием («любовник» во мне где-то все-таки засел).

— Я, к сожалению, привился только один раз, — сообщил ему я, чтобы отвести справедливые подозрения в нежелании обняться покрепче и потеплее.

— Я не верю в российскую вакцину, — оттарабанил он, как заученный урок, и я понял, что никакой серьезный разговор невозможен.

— Это правильно. Нужно держаться традиций, во время эпидемий убивать докторов. Предлагаю пойти к Неве.

Мы двинулись к Дворцовой набережной Шведским переулком и дворами Капеллы, и я старался как можно более по-отечески расспросить его, что он любит на этой земле или на небесах — науку, спорт, деньги, путешествия, девочек, мальчиков, на худой конец, хоть слово «конец» здесь и звучит двусмысленно, — но не отыскал решительно ничего. И прославленные красоты не вызвали у него ни малейшего интереса, хотя моя бывшая невенчанная только на них и смотрела, чтобы не видеть людей. Да, Снежная Королева наделила его своим холодным безразличием ко всему живому, но не сумела передать свою ледяную бесчувственность: любить он не умел, а страдать умел. И тянулся к тому, в ком пульсировала страсть, не важно, разрушительная или созидательная.

Впрочем, созидательные страсти никогда не пылают так жарко, как разрушительные. Мне было нечего ему предложить, я и сам могу светить лишь отраженным светом.

Но и тревога моя за него рассеялась, я не почувствовал в нем ни острой боли, ни особенного горя — так, кислое уныние. Но это, я понял, было обычное его состояние. А отставши на пару шагов, я увидел город его глазами: вместо людей по улицам передвигались безглазые мешки. Так что я не удивился, когда перед Адмиралтейством в Сашкином саду он отвернулся к кустам и при полном скоплении гуляющей публики преспокойно отлил в лучах заходящего солнца.