— Какое мещанство! Какое приспособленчество! А знаешь, за что тебе все это досталось? Ну, то, что ты сегодня получил? За то, что ты осудил этих несчастных Мишелей. Вот тебе и отмерили той же мерой! И ты во всем оказался хуже них.

— Так ты же первый их осудил?.. Вы осудили. Гражданин исследователь. Извините, конечно.

— А своя голова у тебя на что? Шапку носить? У меня такое предназначение — всех судить и осуждать. А твое предназначение — всех понимать и прощать. Я справедливость, ты милосердие. И я своему предназначению не изменил, а ты изменил. За что и пострадал. Поня́л?

— Понял. Поня́л. Гражданин исследователь.

— Ну а если поня́л, то катись и больше не греши.

Секунду поколебавшись, я не стал за собой запирать решетку, отчасти — из деликатности, а отчасти — опасаясь рассердить своих истязателей…

…И тут же набрал Музу. Она не отвечала так долго, что я перестал бороться со слабостью и плюхнулся на ступеньку.

Наконец Муза ответила. Она была наполовину рассержена, наполовину испугана:

— Что случилось? Ты знаешь, сколько сейчас времени? А хорошо бы знать! Половина четвертого. Так что стряслось?

— У тебя все в порядке?

— Нет. Ты меня разбудил! Что на тебя нашло?

— Да так, показалось, что с тобой что-то случилось.

— Глупый какой! Что со мной может случиться? Спи давай, завтра поговорим. Пока-пока!

Уфф…

Я с пятой попытки попал в замочную скважину, не раздеваясь рухнул на диван и заснул сном Наполеона после Ватерлоо…

Вибрация в кармане выволокла меня из небытия. В комнате стоял жаркий солнечный день, и я ощущал себя потным и слипшимся.

Звонила Муза.

— Так зачем ты мне ночью звонил?