– А где ж мне жить? На двадцатку долго на улице не проживешь.

– Это не беспокойся, Иван Борисович. – Андрей сунул руку во внутренний карман пиджака и достал две пачки сиренево-серых двадцатипятирублевок. – Здесь пять тысяч. Дом можно купить в Константинове тыщи за две. Но деньги для страховки. Если будем палить дом, я вернусь и построю тебе новый с теплым толчком и горячей водой. Дед взял пачки денег и сунул их под тулуп, что лежал сверху на печи.

– А если милиция придет, зачем деньги-то палить? – вновь поинтересовался старик.

– Есть такая статья уголовная – девяносто третья «прим». Если прихватят хоть с десятью тысячами и не сможешь сказать откуда, расстрел.

– Господи, надо же, с кем связался, – прошептал дед и перекрестился на иконку в красном углу.

– Я утром уеду, у тебя останется пацан. Поживет неделю-другую. Если придут с обыском, он запалит бензин, чтобы деньги сгорели. Нет денег, нет и статьи. Понял?

– Понял. Тогда хер с ним. Давай спать.

Дед полез на печь, Андрей лег на скамейку, положив под голову свернутое пальто. Ходики тихо постукивали на стене. Андрею не спалось.

– Иван Борисович, ты же восемнадцатого года рождения. Есенина живого видел?

– И видел и слышал. Я совсем пацаном был, когда после смерти Ленина он приехал домой. Приехать-то приехал, а дома нет. Сгорел вместе со всем селом. Есениным еще повезло. Дом сгорел, а сарай остался. Лето было, он в нем и жил.

– Как он, после Америки – и в деревню?

– А чего – Америка? Хорошо бы там было, не вернулся. Как сейчас помню. У нас в семье корову держали, так он ходил к нам за молоком. Потом попросил, чтобы я кувшин таскал. Я и таскал по утрам. В селе никого не осталось – все погорели и разъехались. Только мы, Голицыны. Нам ехать некуда.

– Какой он был – Есенин? – Андрея потянуло на лирику, спать по-прежнему не хотелось.

– Мужик как мужик. Пожил недолго и уехал. Я и не знал, что он такой знаменитый. Через год снова вернулся. Я опять к нему. С кувшином молока бегал. Он все что-то писал в тетрадке. Даже спрашивал – нравится рифма или нет?

– Что за рифма? – спросил Андрей.

– Он стихи сочинял, прямо при мне.

– «Не жалею, не зову, не плачу»?

Дед Иван не сразу ответил и вдруг начал читать:

– Как ты запомнил?

– Это уже после того, как его грохнули в Ленинграде, я книжку купил и выучил. Этот стих он здесь, в сарае, и написал.