Эгубуну, ты должен понять, что меня поразило это обвинение. Я знаю, этот дух-хранитель вскоре явится к тебе и сообщит свою версию нашей встречи, и если то, что, как говорят мне мои опасения, случилось с его хозяйкой, и в самом деле случилось, пожалуйста, вспомни мой отчет. Потому что в ответ на вопрос ее чи я начал говорить:

«Нет-нет, я только…»

«Ты должен уйти! – властно и с яростью сказала чи. – Посмотри на мою хозяйку: она и без того немало страдала, раненная решением Чинонсо уехать. Посмотри, как она грустила в ожидании его. Я ненавижу твоего хозяина».

«Дочь Алы», – сказал я, но чи не желала слушать.

«Это вторжение. Уходи, и пусть природа залечит раны. Не вмешивайся в ее жизнь таким вот образом, потому что результат будет обратный. Если ты будешь настаивать, я доложу Чукву».

И, сказав это, она исчезла. А я без колебаний покинул комнату и вернулся в моего хозяина в далекой стране.

Окааоме, он в ту ночь почти не спал. Он сидел в своей однокомнатной квартире, где жужжал и вращался настольный вентилятор, а мой хозяин в свете лампы, свисавшей с потолка на длинных проводах, связанных вместе клейкой лентой, пытался реанимировать свой телефон. Телефон не включался с того дня, как он впервые вытащил его из сумки – в ней лежала его одежда и обувь, то, что было на нем в тот день, когда его увезли в больницу, извещение о зачислении и чеки и все, что он брал с собой в тюрьму. Он соединил все части телефона, но тот не работал. Полицейский поднял его с залитого кровью пола в доме немецкой женщины в Гирне, и с тех пор телефон не работал.

На следующий день он поехал на мотоцикле к особняку под покровом темноты. Урчащий поблизости генератор давал свет, горевший внутри компаунда. А вокруг стояла тьма, почти полная, если не считать света фар от машин, выхватывавшего улицу из мрака, когда те ехали своим путем в густой черноте ночи. Он остановил мотоцикл, слез с него, потом подошел к воротам и, ощутив внезапный прилив смелости, которая словно выпрыгнула на него из своего укрытия, постучал в ворота. Как только раздалось дребезжание металла, у него возникло желание исчезнуть. Потому что теперь, когда он стоял на пороге того, что так долго искал, ему пришло в голову, что он не готов предстать перед предметом своих поисков. Он понял: несмотря на все случившееся с ним, ничто не изменилось за прошедшие годы. Он все еще оставался отобо. Он не получил высшего образования, его статус не изменился. Бушевавшая в нем ярость лишь укрепила это прозрение: его положение теперь хуже, чем было. Он стал гораздо беднее. Если прежде он владел домом, то теперь дома у него не было. Если раньше в его сердце не было ненависти, то теперь он носил в себе огромный мешок ненависти, в который вместилось немало людей. Если раньше он был привлекателен, то теперь его лицо было искалечено: из его лба врачам пришлось извлекать осколки бутылки, на подбородок наложили швы, и теперь он боялся брить это место, а во рту отсутствовали три зуба. Если в прошлом его боль и скорбь происходили только от сочувствия близким, когда им наносили физический ущерб, то теперь боль и скорбь рождались жаждой мести за то, что сделали с ним. А кроме того, он был сломлен и внутренне, растоптан без всякой надежды на восстановление, изгнан из своего тела.