Мой хозяин не выдержал, когда они приехали в дом дядюшки и их встретила сильно постаревшая тетушка, которую в прошлый раз он видел на похоронах отца. Ему выделили комнату, принадлежащую дядюшкиному сыну, призванному в Национальный корпус молодежной службы в Ибадане; дядюшка спустя какое-то время зашел к нему с тем же вопросом в глазах. Но он все еще не мог говорить об этом.

Гаганаогву, ты творец всего сущего, и ты знаешь: то, чего не могут сказать наши хозяева, мы – их чи – тоже не можем сказать. Ведь таково универсальное правило: онье кве, чи йа е кве[102]. А потому то, что не подтверждал он, и я не могу подтвердить. А значит, если он о чем-то молчит, то и я должен молчать. То, что он не хочет помнить, не помню и я. Но даже хотя мой хозяин не мог говорить об этих делах, думал он о них постоянно. Они, словно тайная кровь, текли в жилах каждого проходящего дня. Они поджидали и выскакивали на него из засады на каждом дневном повороте. А иногда, когда он лежал на кровати и смотрел на электрическую лампу или керосиновый светильник, что вошло у него в привычку после освобождения из тюрьмы, воспоминания возникали перед ним во всей своей чудовищности, словно были заточены в этой лампе или светильнике, а теперь вдруг вырвались оттуда.

Он занялся перестройкой себя, потому что эти воспоминания постоянно мучили его мозг. Но шли дни, и он вдруг понял, что они занимают его все меньше. Его теперь больше волновало другое: та громадная загадка, которую жизнь поставила перед ним и которую он отчаянно хотел разгадать. Поначалу он держался в отдалении, в более чем почтительном отдалении от этой загадки и пытался не разгадывать ее, потому что дядюшка счел бы его сумасшедшим за одни только мысли такого рода. Дядюшка недвусмысленно сказал ему, что все, доставляющее человеку такую боль и страдания, нужно выбросить из головы. Дядюшка, восприимчивый к мудрости старых отцов, чьи уста сочились медом убедительных фигур речи и пословиц, спросил его своим привычным, тихим и мягким голосом, какая польза будет человеку, если он, восхитившись красотой кожи скорпиона, поднимет его и сунет себе в карман. Когда мой хозяин ничего на это не ответил – потому что такие вопросы не требуют ответов, – дядюшка продолжил:

– Н-никакой п-пользы, эт-то б-будет г-глупость чистой в-воды.

Но, покинув дом дядюшки с пятью тысячами евро, полученными от немецкой женщины в возмещение ущерба – в рамках штрафных санкций, наложенных на нее, – он вернулся в Умуахию и снял квартиру. Он открыл магазин по продаже кормов на Нигер-роуд, а на остатки денег купил мотоцикл. В следующие недели он кирпичик за кирпичиком восстановил свою жизнь. Аквааквуру, если черепаха лежит перевернутая, то она, даже если на это уйдет много времени, будет медленно стараться перевернуться обратно. Может быть, поначалу это ей не будет удаваться, так как мешает камень, а потому она должна будет попробовать с другой стороны. Только так она и сможет подняться на ноги. Эгбуну, он должен был продолжать, потому что ничего не делать – это смерть. И к концу месяца, когда дядюшка с тетушкой приехали проведать его и сказали, что он «поднялся», он согласился, что, по крайней мере, часть пути к возрождению своей жизни он прошел. Это было утешительное чувство. Оно придало ему мужества, и только после этого он снова вернулся к загадке и начал продвигаться к ее разрешению.