Мы не могли думать ни о ком, кроме Йосефа. Мы все надеялись увидеть его, выглянуть в окно, когда он идет мимо, достать из ящика газету, когда он забирает свою. Или встретить его в синагоге, в школе или магазине, словно ничего не изменилось. Но мы его не видели, и зрение играло с нами злые шутки: каждого молодого человека, любого одетого в темные брюки и белую рубашку мы принимали за Йосефа.

Мы пытались представить, что он испытывал, чувствуя себя чужаком в городе, который распахнул ему свои объятия. Пытались представить, что смотрим на общину, которую так нежно любили, и видим лишь узкий мирок, которому недостает широкого взгляда на жизнь вокруг. Мы считали, что пущенные здесь корни питают и поддерживают нас, но теперь пытались представить, как они перекручиваются друг вокруг друга тугими, удушающими узлами.

И пытались представить, что начинаем сомневаться в идеях и убеждениях, которые сформировали нашу жизнь. Напоминали себе, что когда-то у нас тоже был выбор, хотим ли мы стать религиозными, что он есть и сейчас, даже если обычно мы об этом не задумывались. И тотчас нахлынули все сомнения, что, бывало, мучили нас в разные годы, и мы подумали, как иногда тяжело оставаться религиозными, каким недоступным бывает наш Бог, какое это одинокое дело – всегда быть не таким как все. Мы воображали, как Йосеф спит допоздна без утренней молитвы, не носит кипу. Как нарушает шабат и ест все, что заблагорассудится. Но этот человек в наших фантазиях уже не был Йосефом. Выпав из нашего мира, он словно перестал существовать. Пусть даже мы никогда не верили, что Шира Фельдман может зайти так далеко, но она всегда была бунтаркой. А Йосеф был лучшим и умнейшим из нас. Он не просто должен был вернуться, он должен был стать нашим предводителем. Если уж он смог покинуть Мемфис и бросить все, во что мы верили, сможет и любой из наших детей.

– Может, он еще вернется, – в отчаянии сказала Хелен Шайовиц. Если бы только она очнулась раньше, может, она бы смогла повести общину в правильную сторону, может, помогла бы сделать ее той особенной и дружной, какой община была в ее мыслях. Она вспомнила услышанную как-то историю: одна женщина распускала слухи о своих соседях, но потом пожалела о своих словах. Она отправилась к раввину и спросила: как ей вернуть сказанное обратно? Он велел взять набитую перьями подушку, отнести ее на самый высокий холм и разорвать так, чтобы перья разлетелись во все стороны. А потом, добавил раввин, пусть придет к нему снова и он скажет, что делать дальше. Она все исполнила, и, когда вернулась, раввин сказал пойти на улицу и собрать все перья. Но это же невозможно, вскричала она. Они же разлетелись по всей деревне! Он взглянул на нее и улыбнулся. То же произошло и с твоими словами, ответил он. Хелен видела себя этой женщиной, которая тщетно пытается собрать все перья, сорвавшиеся когда-то с ее губ.