Для Бекки Фельдман отъезд Йосефа отодвинулся на задний план. В то утро наконец позвонила Шира. Бекки заплакала, едва услышав ее голос, и стала умолять дочь вернуться – никаких наказаний, никаких допросов. Шира тоже расплакалась и рассказала, что они с Мэттом в Калифорнии, что они последние недели путешествуют на машине, стараясь думать об этом времени, как об отпуске от реальной жизни. Она не согласилась вернуться, по крайней мере пока, но обещала позвонить через пару дней, и впервые у Бекки появилась надежда.

Вместо того чтобы поучаствовать во всех этих разговорах, Рена Рейнхард осталась дома. Она наконец приняла решение. В тот вечер она подошла к кабинету мужа, постучала в дверь и сообщила, что хочет развода. Он был поражен – никак не думал, что она когда-нибудь на это отважится. Когда раньше Рена рисовала себе этот момент, всегда представляла себя в слезах. Но, к своему удивлению, она вовсе не заплакала, она была спокойна и выдержанна. Она не переживала из-за того, что скажут в общине, ее больше не волновало, станет ли она предметом пересудов. Ей только хотелось обрести новую жизнь.

Наоми Айзенберг думала о том, как увидела Йосефа с Бат-Шевой в вечер накануне его отъезда. Наоми с мужем решили пройтись. Было больше одиннадцати, и Бат-Шева с Йосефом стояли на улице, в мягком свете фонаря. Они разговаривали, и оба выглядели очень печальными – наверное, прощались. Йосеф дернулся, когда заметил Айзенбергов, и отступил на шаг от Бат-Шевы. Пройдя мимо, Наоми ощутила родство с Бат-Шевой, а теперь и с Йосефом. Вместе они образовывали негласную общину изгоев, живших за пределами той, всеми признанной. Они с мужем шли все дальше, и Наоми, оглядевшись вокруг, повернулась к мужу и сказала, чтобы он соглашался на работу в Атланте. От сознания близости отъезда у нее шоры спали с глаз, и Наоми вдруг ясно увидела, что Мемфис никогда не был ей родным. Он никогда не был ей настоящим домом, пусть даже она и прожила в нем всю свою жизнь.

Мы воображали сцену отъезда Йосефа снова и снова, будто это кино, которое показывают на огромном экране над нашими лужайками. Он долгими месяцами вынашивал это. Чем дольше они занимались с Бат-Шевой, тем отчетливее он слышал пустоту в собственном голосе, когда отвечал на ее вопросы, тем яснее сознавал, что нет в нем той уверенности, о которой заявлял. И когда занимался с отцом, уже не чувствовал связи с традицией, как прежде.

Он все надеялся, что эти сомнения рассеются и больше не о чем будет волноваться. Но становилось только хуже, и вопросы о том, верит ли он в ту жизнь, которой живет, съедали его, превращая в измученного, замкнувшегося в себе Йосефа, которого мы уже привыкли видеть последние месяцы.