Папа не ответил. Он вновь опустил окно, и в машину, охлажденную кондиционером, хлынул жар раскаленной пустыни. Я знал, что он собирается выкурить еще одну сигарету.

– Расскажи, – попросил я.

– Над твоим братом тогда шел суд, – ответил он.

Он впервые упомянул при мне брата. Я молчал. Я хотел, чтобы он продолжил.

– Мы с твоей мамой… Нам было тяжело. Всем нам. И твоим сестрам тоже. Мы не хотели, чтобы ты… – Он замолчал. – Думаю, ты понимаешь, о чем я. – Лицо его приняло серьезное выражение. Серьезнее, чем обычно. – Твой брат любил тебя, Ари. Сильно. И он не хотел, чтобы ты все это видел. Не хотел, чтобы ты плохо о нем думал.

– Поэтому вы отправили меня к тете.

– Да.

– Но это ни черта не помогло, пап. Я постоянно о нем думаю.

– Прости, Ари. Я… Мне очень жаль.

– Почему мы не можем…

– Все не так просто, как тебе кажется, Ари.

– В каком смысле?

– У твоей мамы был нервный срыв. – Он шумно затянулся.

– Что?

– Ты провел у тети Офелии не только лето. Ты жил у нее девять месяцев.

– Срыв? Я… Я не… У мамы? У нее правда был…

Мне хотелось попросить у отца сигарету.

– Она очень сильная, твоя мама. Не знаю… Просто жизнь – штука нелогичная. Ощущение было такое, что твой брат умер. И мама стала другим человеком, ее было не узнать. Потом ему вынесли приговор, и ее это просто уничтожило. Она была безутешна, потому что всей душой любила твоего брата. А я не знал, что делать. И даже сейчас я иногда смотрю на нее и хочу спросить: «Все прошло? Точно?» Когда она вернулась ко мне, Ари, она казалась такой хрупкой… Но шли недели и месяцы, и она постепенно приходила в себя. Она снова стала сильной и…

Я услышал, как папа заплакал.

Я остановил машину на обочине.