– Прости, – прошептал я. – Я не знал. Я не знал, пап.

Он кивнул. Потом вышел из машины и встал на самом пекле. Я знал, что он пытается собраться. Ему нужно было навести в душе порядок, как в неубранной комнате. Сначала я решил его не трогать, но потом мне захотелось побыть с ним. Может быть, – подумал я, – мы слишком часто оставляем друг друга в одиночестве. Что, если одиночество нас и убивает?

– Пап, иногда я ненавидел вас с мамой за то, что вы делали вид, что он умер.

– Я знаю. Прости, Ари. Прости меня. Прости меня. Прости.

Тринадцать

Тринадцать

Когда мы доехали до Тусона, тетя Офелия уже умерла.

На ее похороны пришло много народу. Было очевидно, что все ее очень любили. Все, кроме ее семьи. Из родственников были только мы – я, сестры и мама с папой.

Незнакомые люди подходили ко мне и спрашивали:

– Ари, это ты?

– Да, я Ари.

– Твоя тетя тебя обожала.

А мне было ужасно стыдно. Стыдно за то, что я хранил воспоминания о ней на задворках своей памяти. Ужасно, ужасно стыдно.

Четырнадцать

Четырнадцать

После похорон мои сестры разъехались по домам.

Мы с мамой и папой остались подольше – нужно было разобрать тетины вещи и закрыть дом.

Мама точно знала, что делать, а потому мне сложно было представить, что когда-то она в самом деле едва не потеряла рассудок.

– Ты весь день с меня глаз не сводишь, – заметила она однажды вечером, когда мы смотрели на грозовые тучи за окном, надвигающиеся с запада.

– Правда?