Я не ответил. Однако, помолчав, все-таки сказал:

– Пап, у меня со словами тоже не очень.

– Ты постоянно разговариваешь с мамой.

– Да, но только потому, что у меня нет выбора.

Он рассмеялся.

– Я рад, что она заставляет нас говорить.

– Если бы ее не было, мы бы умерли в тишине.

– Ну сейчас мы ведь разговариваем, правда?

Я покосился на него и увидел, что он улыбается.

– Ага, разговариваем.

Он опустил окно.

– Твоя мама не разрешает мне курить в машине. Ты не против?

– Не против.

Этот запах – запах сигарет – всегда напоминал мне о нем. Он курил; я вел машину. Меня не тревожили ни тишина, ни пустыня, ни безоблачное небо.

Интересно, есть ли пустыне дело до слов?

Мои мысли блуждали. Я подумал о Ножке и Данте. Я спрашивал себя: что он видит, когда смотрит на меня? Спрашивал, почему не открываю альбом с набросками, который он мне подарил. Я вспомнил о Джине и Сьюзи и задумался, почему никогда им не звоню. Они, конечно, меня доставали, но только потому, что не умели общаться иначе. Я знал, что нравлюсь им, и мне они тоже нравились. И почему считается, что парни не могут дружить с девчонками? Что в этом такого? Я подумал о брате. Гадал, были ли они близки с нашей тетей и почему такая милая женщина изолировала себя от семьи. А еще пытался понять, почему провел у нее целое лето, когда мне было всего четыре года.

– О чем думаешь? – раздался голос папы. Он почти никогда не задавал этого вопроса.

– О тете Офелии.

– О чем именно?

– Почему вы отправили меня к ней на лето.