В этих обстоятельствах планомерного изничтожения прошлого путем тривиализации исторического опыта Шкловский отстаивает своего рода реставрацию или даже реабилитацию времени, предлагая смотреть на историческое время в аспекте его связности, а на связность – как на продукт политического выбора и конструирующего принципа художественного воображения. Утопический принцип Шкловского о «революционном выборе прошлого» прямо оппонирует популярному среди советской интеллигенции реакционному и соглашательскому тезису о том, что «времена не выбирают, / В них живут и умирают». Через сорок лет после смерти Шкловского и через тридцать лет после падения «советского духовного автомата» уже очевидно, что постпостсоветские поколения заблудились в поисках выхода между двумя непримиримыми концепциями прошлого: предлагаемой идеологическим аппаратом «исторической правдой», с одной стороны, и смутно присутствующей на полях частных семейных легенд «правдой истории» – с другой. Ситуация явно требует активного выбора прошлого. Попытки режима накопить символический капитал и монополизировать исторический дискурс, накачивание и раздувание исторического мифа, спекуляция на исторической памяти – все это по-прежнему, как и в сталинском Союзе, эффективно компрометирует, обнуляет, изничтожает коллективный исторический опыт и историческую практику поколений. Отрицать прошлое в том смысле, какой подразумевался остроумцем и парадоксалистом Шкловским, – значит активно противостоять тривиализации истории; это значит обогащать и усложнять нелинейную логику прерывистого времени, комплицировать и анахронизировать выглаженные до зеркального блеска нарративы времени и разрывать иллюзию непрерывности, иллюзию генеральной линии, состоящей из пронумерованных псевдопричин, псевдосодержаний и псевдоследствий.

В то время как старик Шкловский рассуждает о принципе монтажа жизни, который надо «только понять», старик Кракауэр в последней книге об истории и формах времени называет нечто подобное загадкой истории. И тот и другой в молодости принадлежали революционному поколению, которое «спорило в коридорах и все время проектировало время, хотя не знало даже размера вселенной»[760]. «Какое это интересное дело, думать и искать. А потом она (жизнь) прокатится как капля по стеклу ‹…› Много пропущено. Жизнь прошумела как дождь»[761]. Как из отдельных капель получается нечто целое – дождь? Из отдельных событий – жизнь? Из отдельных кадров – фильм? Из отдельных мгновений, в числе которых «многое пропущено», – время? Что такое «проектирование времени», еще не наступившего, чем это отличается от монтирования времени уже прошедшего? «Жизнь прошумела как дождь. И зонтик от дождя уже высох»[762].