Последний этап сотворения его книги проходил в запертой комнате. Мы сидели в соседней комнате и прислушивались к его напряженному голосу, диктовавшему машинистке текст. Он почти не останавливался и не делал помарок. Финальную работу делали обычно Гриц и Харджиев. Они читали рукопись и выбрасывали из нее ошибки Шкловского и машинистки[751].

Цель Гуковского-ученого в этой статье была в том, чтобы способствовать подлинной науке и, по его словам, вывести все это на чистую воду: приспособляемость, компромисс, конформизм, «киношничество» и халтуру. Так и для молодых филологов следующего поколения Шкловский этого периода был фигурой неаутентичной – в отличие от аутентично-революционного Шкловского периода ОПОЯЗа или даже эпического, монументального старика Шкловского, которого сами младшие современники подвергли прижизненной музеефикации.

«Я не пишу хроник, – утверждал Шкловский. – Поэтому вспоминаю о другом»[752]. «Воспоминание о другом» – это такая форма размышления, в которой прошлое получает другую историю, не ту позитивную, в которой прошлое поступает к нам разложенным по событиям, а будущее – опять процитирую Шкловского, «как карта, лежащая в колоде». Анахрония отрицает хронологическую последовательность в структуре времени и вместо этого предлагает искать аналогии – то есть сходство – между субъектом, пишущим и вспоминающим, и временем, которое прошло и не имеет больше места, но продолжает свое незримое присутствие.

Сходство есть не просто «похожесть», есть некая связь по смыслу, в которую историческое время вступает с миром человека. В самой своей известной теоретической работе «Искусство как прием», на поверхностное понимание которой жаловался старик Шкловский, молодой Шкловский писал о поэтической метафоре, которую он и определил, в духе традиционных риторик, именно как прием обнаружения сходства в несходном. Две инстанции – вещь и образ, вещь и имя – не связанные ни законом, ни родством, ни происхождением, ни общей почвой или природой, в поэтическом акте связываются между собой некоторым взаимным подобием. Сходство заключается в схождении форм друг к другу, они соединяются из-за возникающего между миром и образом внезапного подобия, в результате чего оживляются спящие в формах силы восприятия, видимость воскрешается в том, что умерло настолько, что стало всего лишь идентифицируемым, опознаваемым в узнавании. Ни бытовой мотивировкой, ни внешней закономерностью содержания такой эффект «сходства несходного» нельзя объяснить, писал Шкловский в своей первой книге «О теории прозы» 1929 года издания. Если воспользоваться образом Беньямина из его учения о подобии, в обстоятельствах сходности несходного имя перестает служить обозначением или образом вещи и становится вещью – подобно тому, как ребенок, который играет в поезд, не изображает поезд, но становится им в действительности. Когда Беньямин спрашивал, каким может быть язык, если представить его целиком, во всех его элементах, как продукт такого рода ономатопеи, можно думать, что такой язык полностью состоял бы из освещенных изнутри критическим самосознанием (не)сходства (несходного), воскрешенных слов по Шкловскому[753].