Об Агасфере

«Жить надо так, как будто смерти нет»: Агасфер едва ли не революционным выбором будущего принимает своим уделом добровольное бессмертие.

Искусство, пишет Кракауэр, ищет способ соединить несоединимое, смонтировать дискретные единицы жизни по определенному принципу в некоторое подобие линии. Ему как будто вторит Шкловский – старик, переживший всех ушедших, последний, кто остался, веселый Агасфер советского литературоведения:

Художник не передает и не может передать явление целиком. Уже обычный счет «один – два – три – четыре» – дает некоторую прерывистость. ‹…› Искусство всегда разделяет предметы ‹…› оно представляет собою как бы пунктир, изображающий линию. Искусство всегда разделяет подобное и соединяет различное. ‹…› Связи подчеркивают разрывы[755].

Художник не передает и не может передать явление целиком. Уже обычный счет «один – два – три – четыре» – дает некоторую прерывистость. ‹…› Искусство всегда разделяет предметы ‹…› оно представляет собою как бы пунктир, изображающий линию. Искусство всегда разделяет подобное и соединяет различное. ‹…› Связи подчеркивают разрывы[755].

И опять ничего не сказал прямо, не завершил суждения; опять остановился на развилке, в перекрестье хиазма, в амфиболии: «связи подчеркивают разрывы» – что здесь субъект, что объект, где здесь именительный падеж и где винительный? Что загадка, что разгадка, и что предшествует чему? Поистине, «…мы живем в нецелом мире»[756]. Здесь нет никакого прошлого, кроме того, что можно для себя выбрать революционным выбором и перечитывать снова и снова, в том числе и задом наперед: (не)сходство (не)сходного из четырех сочетаний в двух случаях дает бессмысленную самоподтверждающую тавтологию, в двух других – бездонные возможности неявной и не данной, но потенциально решающей осмысленности. Энергия заблуждения движет старым Агасфером в его блужданиях по бесконечности «нецелого мира». «Старость любит перечитывать ‹…› Думаю, пишу, клею, переставляю»[757].

Каждому, кому довелось в юности сдавать школьные экзамены по истории СССР, а в более зрелом возрасте – институтские или аспирантские по истории КПСС, помнит, что при подготовке к ответу учащемуся разрешалось «пользоваться программой». Эта уступка со стороны министерства просвещения была подлинным спасением для экзаменующегося и доказательством того, что даже марксисты-ленинцы – историки партии уже признавали, что экзамен сдавался не по истории, а по священному писанию, а сам ритуал сдачи был актом катехизации. «Программа» представляла собой типографскую брошюрку и содержала некоторое количество пронумерованных тем, одну из которых учащийся получал согласно вытянутому наугад билету. Темы были организованы в хронологическом порядке, и вся программа в целом представляла собой как бы диаграмму ступеней шествия исторического прогресса от одного события к другому, причем каждое отдельное событие имело своей причиной предыдущее и одновременно являлось причиной для следующего. Это называлось «историческими предпосылками» и «историческими выводами» или даже «уроками» соответственно, и ответ на экзамене по теме, выпавшей в билете, обязательно должен был содержать и то и другое. Сообразительный учащийся быстро понимал, что «исторические предпосылки» все перечислены в предыдущей теме, поскольку составляют ее, предыдущей темы, «историческое содержание», а «выводы», или даже более того, «исторические уроки», можно почерпнуть в следующей теме, поскольку они так же составляют ее «содержание». Иными словами, получив билет с заданием изложить содержание темы «х», учащийся открывал допущенную на экзамене программу и извлекал исторические предпосылки из описания темы «х – 1», а исторические выводы – из описания темы «х + 1». При должном умении анализ причин и следствий можно было дополнить небольшим более или менее связным рассказом по теме билета, вставляя глаголы в назывные предложения, из которых состояла сама программа, и разбавляя их тезисами, именами и датами (к заучиванию которых в основном и сводился процесс обучения).