Как современник, Шкловский представляет собой фигуру, которая отмечена самыми разными знаками гибридности, (не)сходства (не)сходного. Не только анахронизм, то есть гибрид времени, но и гибрид жанра – между литературой и кино, теорией и критикой, высокой культурой и популяризацией. В роковой статье «Шкловский как историк литературы» Григорий Гуковский говорит от лица чистокровной академической науки, отмечает у Шкловского, причем очень прозорливо, именно эти черты гибридности и за них подвергает полному разгрому. Анахронически увлекаясь футуризмом, Шкловский обращается с текстом так, как будто это не текст, а вещь; он складывает исторический нарратив, как будто пишет киносценарий, а не академический труд; он не понимает историческую объективность и все время примеряет XVIII век на свое собственное время культурной революции. Вместо того чтобы выявлять причинно-следственные связи и логику исторического процесса, он пытается склеивать историческое время приемами монтажа и «полумонтажа»; он застрял в популяризаторстве, между просвещением и развлечением масс, и в результате не производит ничего, кроме дешевой «науки для бедных».

Обвиняя Шкловского в халтуре, монтажности и киношничестве, Гуковский, конечно, знал, о чем говорит. Вот живописный рассказ свидетеля, который подтверждает, что Шкловский не шутил, когда указывал в предисловии, что книга написана бригадным методом (речь идет, по замечанию комментатора, о работе над «Матвеем Комаровым»):

литературная кухня работала с полной нагрузкой. Резали, клеили, монтировали, изобретали, дописывали и опять клеили. Ножницы и банка с клеем были главным орудием производства, перья использовались редко. В. Б. ходил от одного станка к другому, дополняя, исправляя, советуя и бракуя. Он был совершенно похож на шеф-повара. Он и сам так работал. Ему приносили материал, и он вдыхал в него жизнь с помощью монтажа. ‹…› Он многое выдумывал на ходу и даже искажал факты. Кажется, он и сам этого не замечал. Последний этап сотворения его книги проходил в запертой комнате. Мы сидели в соседней комнате и прислушивались к его напряженному голосу, диктовавшему машинистке текст. Он почти не останавливался и не делал помарок. Финальную работу делали обычно Гриц и Харджиев. Они читали рукопись и выбрасывали из нее ошибки Шкловского и машинистки[751].

литературная кухня работала с полной нагрузкой. Резали, клеили, монтировали, изобретали, дописывали и опять клеили. Ножницы и банка с клеем были главным орудием производства, перья использовались редко. В. Б. ходил от одного станка к другому, дополняя, исправляя, советуя и бракуя. Он был совершенно похож на шеф-повара. Он и сам так работал. Ему приносили материал, и он вдыхал в него жизнь с помощью монтажа. ‹…› Он многое выдумывал на ходу и даже искажал факты. Кажется, он и сам этого не замечал.