– Это тоже новости, как и наличие у меня пениса? – Натан опять улыбнулся, на этот раз нагло. – Ты же хотела называть вещи своими именами.

Если повторить одно слово много раз, оно теряет смысл. “Пениспениспениспе… ”

– Да я же тебя люблю с тех пор, как увидел тебя первый раз в Клубе. Ты сразу была такая… нашенская и тоже не от той стенки. Все как надо.

Вот не умел Натан Давидович, несмотря на свою сообразительность, делать комплименты, хоть ты тресни.

– А ты меня? – он спросил.

– Что?

Он оказался совсем близко. Надо мной нависла улыбка, полная мокрых зубов и поцелуев, и капли дождя на стеклах очков, и длинная шея с выпирающим кадыком, и заостренный подбородок, еще не мужской, с редкими колючками и подсыхающей царапиной от неумелой бритвы. У всех вещей были свои имена.

Он прижался губами к моим волосам, а пенисом – к животу, где-то в районе пупка. Я никогда такого раньше не чувствовала. Даже когда мы валялись на камне в пустыне. Там было слишком ошеломительно и потрясающе. А сейчас – просто было.

– Ты меня не любишь?

Я не знала, что на это ответить, хоть ты тресни. Лучше бы он об этом не заговаривал. Лучше бы мы всегда только целовались и делали вид, что только губы у нас взрослые, а в остальном мы бесполы.

Он продолжал наступать, а я отступала, пока не оказалась прижатой к низкому деревянному ограждению клубной террасы, и дождь залил мне голову, как душ.

– Ты меня любишь?

Натан положил мою ладонь себе на ширинку. Под джинсами было твердое и теплое, как картошка, вынутая несколько минут назад из углей костра. Может быть, пять минут назад или семь, и ты ее завернула в подол рубашки, чтобы не обжечься, а потом проверила, достаточно ли она остыла.

– Та-а-ак, – сбивчиво продышал мне Натан в шею, где-то у начала уха или конца, смотря с какой стороны смотреть. – Русский язык – это для нас слишком трудно.

И лизнул мою шею языком.

Любовь – это не вещь, и у нее нет имени.

– Скажи на иврите.

Он что-то делал с моей шеей, а почему-то казалось, – что с затылком или лбом, я точно не могла определить, потому что все нервные окончания органов головы закоротили и все обычные маршруты восприятия нарушились. Я вообще не соображала, чего он от меня хотел, потому что слова перестали звучать в ушах, а отпечатывались на коже.

– На иврите скажи, – написал он на шее или на лбу, на затылке, а может быть, и на ключице. – Тагиди бе-иврит. Ани…

– Ани, – повторила я, как он просил.