– Это Бандруевич! – воскликнула я с искренней радостью. – Какой он милый!
Натан издал странный выдох и скатился с меня к стенке.
Мы были голыми сверху. Слишком голыми.
– Не хочешь – так и скажи, – сказал Натан Давидович.
Я ничего не ответила и прижала Бандруевича к своей голой груди.
– Ты сама не знаешь, чего хочешь.
– Я знаю, что не не-хочу.
А еще я знала, что не хочу обижать Натана.
– Достойная мотивация, – буркнул Натан и, кажется, поправил под одеялом свой пенис, но я не уверена.
Ничего остроумного в ответ не придумывалось.
– Комильфо?..
– Ну я не знаю!
– И кто же тогда должен решать? Пушкин?
Захотелось возразить, что Дюк, но я не успела, потому что в дверь громко постучали.
Я натянула одеяло на голову, но все видела, так как оно было в некоторых местах истерто почти до дыр. На пороге стоял огромный бронзовый памятник, с головой, повернутой в коридор, а за ним маячила Алена и отчаянно жестикулировала.
– Ужин, Натан Давидович, – сказала статуя голосом Тенгиза, – ты опаздываешь. Сегодня жареная рыба. Вкусная, мамой клянусь. Как ты любишь.
Натан спрыгнул с кровати и крикнул:
– Не заходите, я не одет! Шнурки поглажу и бегу!
Не помню, когда в последний раз я была так рада ужину.