Во всем этом не было никакой логики, это я тоже понимала.

Я вышла из домика, в котором располагались социальные службы Деревни и Машин кабинет. Уселась на ступеньке перед входной дверью, потому что теперь я, как все израильтяне, тоже научилась сидеть там, где стояла. И даже иногда лежать. Непонятно было, зачем вообще в Израиле существуют стулья, раз к ним так пренебрежительно относятся. Можно было подумать, что сидящие на них испытывали постоянный дискомфорт и им жуть как хотелось сползти на пол или перелезть на стол. Даже культурная психолог Маша на наших встречах частенько залезала с ногами в свое кресло, скрещивая их, поджимая под себя, а иногда и вовсе скручивая в немыслимое сплетение, похожее на восьмерку. Но когда я узнала, что она родом с Пересыпи, такое поведение стало объяснимее.

Ноги израильтянам как будто постоянно мешали, и когда они не совершали акт ходьбы, то не знали, куда их деть.

Вообще израильтяне были странным народом, и привычки у них были странные. С одной стороны, у них напрочь отсутствовала брезгливость, этикет и эстетика, бардак у них был везде и никакого порядка, одевались они в задрипанные вещи, а писком моды считалось обрезать ножницами воротник футболки и ходить с торчащими из него нитками. Про бесформенные бутсы “Доктор Мартенс”, похожие на кошмар Аннабеллы, вообще нечего говорить. А еще они намазывали волосы жирным блестящим гелем, отчего волосы казались грязными, но пахли хорошо. С другой же стороны, израильтяне были редкостными чистюлями и могли посещать душ по два, а то и по три раза в день.

Именно так поступали мои двоюродные, Асаф и Михаль. Когда я гостила у тети Жени, ванная постоянно была занята и оттуда слышался шум воды.

К тете Жене я поехала на выходные. Она жила на южной окраине Иерусалима, в районе Гило, куда нужно было долго и нудно тащиться на двух автобусах, а забрать меня родственники не могли, потому что у тети Жени поломалась машина. Фридочка мне толково объяснила маршрут, а встречали меня на конечной остановке второго автобуса.

Пересадка была в центре, у памятника коню, и у большого универмага “Машбир”, и у красивого старинного фасада, лишенного здания, на котором были часы, три арки, две дырки и надпись “Талита Куми”. Когда-то Натан мне рассказывал, что прежде здесь был сиротский дом благородных девиц под предводительством немецких сестер-диаконис.

Некоторое время я разглядывала бездомный фасад, представляя монашек с белыми полотенцами на головах, с крынками в руках, снующих по выложенному камнем двору, и благородных сироток в серых дерюжных одежках, ангельски поющих на коленях хором гимн Богородице, сложив руки на груди, и пропустила автобус в Гило.