Пока мы двигались дальше, я подумала, что Тенгиз, как всегда, оказался прав, и что полезно иногда покидать Деревню, и что полезно покидать ее в одиночестве. И тут поняла, что уже неизвестно сколько времени не оказывалась в одиночестве. Поглядела на попутчиков в автобусе – и они оказались чужими. Впервые за очень длительный период я была окружена людьми, о которых ничего не знала и которые ничего не знали обо мне. Я опять могла быть Кемугодно и вовсе не обязательно Комильфо.

Одиночество – это не значит находиться в пустыне или на необитаемом острове, это значит быть окруженной людьми, с которыми у тебя нет никаких связей и отношений. Но это не пугает, а совсем наоборот: чужие люди – они все равно люди, а особенно в Израиле. Потому что в Израиле “чужой” это только условность, и между людьми намного больше общего, чем различного, а когда тебе что-то срочно нужно или необходимо позарез, то тут же между тобой и самым чужим человеком налаживается связь.

Но пока связь не наладилась, люди эти могли быть Кем-угодно, так что я принялась придумывать им истории с биографиями.

Я придумала, что грустный солдат с оранжевым беретом на плече, под которым болтался герб с синим треугольником и трехэтажным зданием, возвращается домой после битвы с арабами, где погиб его лучший друг. На пороге дома его встретит возлюбленная с букетом цветов, а он будет рыдать на ее плече.

Старушка, прижимавшая к животу пошарпанный ридикюль времен кайзера Вильгельма, несомненно, прошла Освенцим и выжила, потеряв всю родню в газовых камерах. У нее однозначно была сестра-близнец, которая погибла от опытов доктора Менгеле. Но старушка стойко вынесла все потери, удрала через забор Освенцима и пешком пришла в Иерусалим из Польши, несмотря на то что за ней гнались собаки и нацисты с автоматами кричали ей вслед: “Хальт! Хальт!”

Полный мужчина в синей запятнанной рубашке, громко и нервно что-то доказывающий водителю автобуса, был вдовцом. Его жена недавно скончалась от неизвестной науке болезни, и он остался отцом-одиночкой с шестью детьми и не успевал варить им обеды. Суп выбегал из кастрюли, сковородка пригорала, а в раковине возвышалась гора немытой посуды. Дети орали и были сопливыми, и только старшая дочка, одиннадцати лет от роду, помогала по хозяйству, и поэтому ее выгнали из школы за неуспеваемость.

Прыщавого несграбного ученика старших классов, уткнувшегося коленями в спинку переднего сиденья, бросила девушка и ушла к другому ученику старших классов. Другой был очень красивым, не прыщавым и сграбным, любимчиком учителей, успешным футболистом, непринужденно танцевал на взрослых дискотеках, попивая коктейли через трубочку, и его впускали бесплатно, потому что он корешился с вышибалами, с которыми играл в футбол, а они его пропускали, не взглянув на паспорт.