Ничего не понимающая Михаль смотрела, как я впопыхах закидываю свои вещи в рюкзак, и грозилась разбудить тетю Женю, чтобы та меня остановила. Но прежде чем Михаль выполнила свою угрозу, я выбежала из квартиры и понеслась по ступенькам обратно в спасительное такси.

Воистину, покидать Деревню было очень опасно.

Но прежде чем отвезти меня в безопасное место, дед подъехал к собственному дому в Рехавии и наказал мне ждать внизу. Через некоторое время он вернулся с огромной сумкой, полной съестного, наготовленного бабушкой Сарой для завтрашнего семейного обеда. А раз я не остаюсь в гостях у тети Жени, чтобы я не умерла с голоду, я возьму все это с собой в общагу, а бабушка завтра заново все приготовит для трапезы в кругу семьи, от которой я опять отказалась во имя не пойми чего.

Дед Илья высадил меня у ворот Деревни, крепко обнял и заявил, что я непредсказуемая, как моя мама, и это прозвучало как комплимент, а не как упрек.

Сонный охранник, ворча, вышел из будки, но впускать меня не захотел, потому что это было из ряда вон выходящим событием – возвращаться в интернат посреди субботней ночи в свободные выходные, и никакие уговоры не помогали – он вызовет моего мадриха. Я его умоляла, чтобы он мадриха не вызывал, потому что у мадриха выходной и зачем его тревожить. Но кто же меня послушает?

Непреклонный служитель идиотского порядка вернулся в будку, набрал номер, и через несколько минут к воротам подошел Тенгиз, который знавал лучшие времена и казался усталым, злым и небритым.

Тенгиз неприветливо помахал моему деду, стоявшему по ту сторону забора, а дед тоже попросился войти вовнутрь, чтобы помочь мне донести сумку, набитую коробками, банками и склянками, и мой рюкзак, но охранник опять воспротивился, потому что чужих взрослых, даже если они являлись дедушками учениц, впускать тем более не полагалось без разрешения начальства, пускай хотя бы Фридмана, а Тенгиз начальством не являлся.

На это дед Илья покачал головой и сказал: “Ну и законы у вас. Никакой смекалки”, открыл багажник и попросил Тенгиза, чтобы тот подошел забрать сумки, раз уж его не впускают.

И тут случилось странное. Тенгиз замер, словно в землю врос у открытых охранником ворот, и с места не сдвинулся. Так мы и простояли несколько мгновений, разделенные невидимой чертой между внешним миром и Деревней.

– Вы не собираетесь помогать ребенку с багажом, уважаемый мадрих? – рассердился наконец дед Илья.

Тенгиз, с места так и не сдвинувшись, вроде хотел что-то сказать, но у него ничего не вышло, и как будто ему стало трудно дышать. Я поспешно схватила свой рюкзак и сумку с едой тоже взвалила на плечо. А дед отобрал у меня сумку, донес до ворот и положил по ту сторону неосязаемой преграды. Тенгиз пришел в себя, поднял сумку, выдрал у меня рюкзак, сказал деду: “Спасибо, шаббат шалом”, – и стремительно зашагал по холму вниз. Я побежала за ним.