– Какая у тебя жестокая совесть, – с сочувствием покачала головой Маша. – Кто это тебе сказал, что от себя не убежишь?

– Мама, – ответила я не задумываясь, потому что это было правдой. Я даже помнила, когда именно она мне это впервые сказала.

– С мамой не спорят, – сказала Маша. – Да?

– Нет, спорят, – возразила я. – Но Тенгиз тоже так говорит.

– С Тенгизом тем более не спорят. – Тут психолог Маша не сдержала вздох. – Видишь ли, я думаю иначе. Нет ничего плохого в бегах. Иногда нам необходимо куда-то сбегать, чтобы не было слишком больно. Нет ничего героического в страданиях. Ты понимаешь, почему сбежала от Натана?

– Нет, – ответила я, не подумав.

– Давай подумаем, – предложила Маша.

– Давайте.

Мы подумали.

Я ни к чему не пришла, а Маша – пришла.

– Я предполагаю, что ты чего-то испугалась. Как правило, мы сбегаем, когда нам страшно.

У Маши был странный метод формулировок: когда она хотела донести до меня некую мысль лично обо мне, она использовала слово “мы”. Как будто она тоже сбегала, когда боялась. Как будто она хотела сказать, что между нами больше общего, чем различного. Честно говоря, такой способ был действенным – когда она так поступала, мне слышалось: “Комильфо была нормальным человеком”.

– Чего ты испугалась?

– Мне показалось, что Натан за моей спиной изменяет мне с Аленой.

– Я уже это когда-то слышала, – сказала Маша.

Серьезно? Когда?

– Сейчас вспомню… Ты в точности такую же историю мне рассказала при первом нашем знакомстве, на собеседовании в Одессе. Тебе показалось, что твой друг… кажется, Митя, и Алена влюбились друг в друга.

“Психолог Маша обладала исключительной, удивительной и потрясающей памятью”.

А покуда всепомнящая психолог Маша пристально на меня глядела, параллель сама собой выстроилась в моем сознании:

“Комильфо решила удрать в Израиль в тот самый день, когда она встретила на Сабанеевом мосту Алену, Митю и Митиного бульдога. Но Алена все равно за ней последовала в Израиль. От себя не убежишь”.