Он у меня ни о чем не спросил, и я у него – тоже. Но по дороге домой, то есть в общагу, до меня внезапно и с непростительным опозданием дошло, что я никогда не видела Тенгиза по ту сторону деревенских ворот. На экскурсии, включая пустыню, он с нами никогда не ездил. Я попыталась вспомнить, встречал ли его кто-либо во внешнем мире, например, в соседнем супермаркете, в аптеке, в киоске, где продавались сигареты, или в фалафельной, но ни единого такого свидетельства очевидцев в памяти воскресить не удалось. Когда нам нужно было чем-нибудь запастись, а выходить не разрешалось, все товары приносила Фридочка. Кассеты из видеотеки тоже брала она, и она ездила в авиакассы за нашими билетами домой на будущее лето. И по всем врачам, когда зимой все повально болели, с нами ездила Фридочка. А если у кого-то возникали проблемы с документами, в штаб программы “НОА” отправлялся Фридман. Да и в больницу, когда я в обморок грохнулась из-за стрептококка и нервов, меня тоже вез Фридман. Это открытие напрочь выбило у меня из головы происшествия этого вечера, и когда Тенгиз опустил сумки в коридоре у порога нашей комнаты, развернулся и ушел, бросив напоследок злое “спокойной ночи”, я не обиделась и не рассердилась, потому что мне сделалось так страшно, что для других чувств места не осталось.

От жуткого прозрения я похолодела и даже окоченела. Жертва Милены внезапно обрела смысл, как и странное поведение Фридмана в тот период, как и многое другое. Выходило, что дело было не в привязанности Тенгиза к любимому месту и не в его неуверенности в неопределенном профессиональном будущем в каком-нибудь северном Кадури: Деревню Тенгиз не мог покинуть буквально. Даже шагу ступить за ее ворота он не мог, как герои дешевых романов про страшные заклятия.

Я долго стояла на пороге собственной комнаты, прокручивая в голове то, что мне стало известно о моем мадрихе, и все равно это там не укладывалось. Сколько ни бейся о других людей, они всегда остаются неопознанной загадкой, неразрешаемой головоломкой, зашифрованным текстом. Мы встречаем их на определенном жизненном этапе уже готовыми, завершенными фактами. Познаем такими, какими они являются нам, но никогда не можем знать, что сделало их таковыми, что создало, что обтесало, что вылепило и чья рука то была, и чья безрукость. Я вдруг подумала о своих родителях. Я не была свидетельницей их становления взрослыми людьми. А они моими – были. По крайней мере до этого года. Мне это показалось несправедливостью. Ничем не оправданным перекосом.

Я хотела у него спросить, хотела узнать, хотела выпытать, но говорить было не с кем. Я стояла в пустом коридоре с чужой тяжестью, навалившейся мне на плечи, и не с кем было ее разделить. Я слишком близко к сердцу его принимала. Неоправданно близко.