Наступило молчание. Только звук жующих челюстей нарушал тишину. Все давились и страдали, но добросовестно ели испорченный пирог. Такое было впечатление, что это не пирог, а кутья. Я кутью никогда не ела, потому что смерть видела в детстве только один раз и только из окна, когда во двор дома на площади Потемкинцев выставляли гроб и оркестр зловеще дудел похоронный марш, созывая всех знакомых и родственников усопшего соседа, а потом меня от окна прогоняли, потому что я была маленькой, разум мой не окреп и я могла получить травму головы.

Несмотря на желанную близость Натана, мне захотелось пересесть на пол.

Тенгиз сосредоточенно ковырялся в ломте пирога, погруженный в свои мысли.

– Опять кого-нибудь уволят? – спросил Натан Давидович, проглотив последний кусок.

Тенгиз поднял на него глаза и ничего не ответил.

– Она оставила записку, – продолжил Натан. – Что там написано?

– Прочти нам, Тенгиз, – как всегда, поддержала Натана Алена. – Раз Влада оставила записку, значит, она хотела, чтобы мы ее прочли. А от нас все равно ничего невозможно скрыть.

Тенгиз криво усмехнулся:

– И то правда.

– Прочти! Покажи! – раздалось со всех сторон.

Тенгиз слушал. Потом сказал:

– Мне не кажется, что это должно становиться достоянием общественности.

В очередной раз я преисполнилась благодарности к своему мадриху. То есть к нашему.

– Очень даже да, – с чувством произнесла Алена. – Вы все время требуете от нас откровенности и злитесь, когда мы решаем хранить наши тайны при себе и не стучим. Мы весь год наблюдаем, как у Аннабеллы едет крыша, а теперь ты заявляешь, что это не достояние общественности. Как сказала бы Комильфо, двойные стандарты налицо.

Но Комильфо ничего не сказала.

– Очевидно, что вам хочется поговорить о том, что произошло. – Тенгиз отставил тарелку с расковырянным пирогом. – Давайте поговорим.

И замолчал. Молчал он без всякого выражения, так, как умел молчать только он.

– Что тут скажешь? – злобно нарушил молчание Юра. – Здесь никто про никого ничего не знает, хоть мы живем под одной крышей почти год. Если бы мы знали, какой у Арта папа, может быть, мы бы иначе к нему относились. Пусть станет достоянием общественности, что только в Израиле способны засомневаться в моем еврействе. В министерстве внутренних дел мне заявили, что документы у меня поддельные. Можно подумать, в Советском Союзе кто-то в трезвом уме станет придумывать себе фамилию “Шульц”. Разве что самоубийца.

Удивленный вздох разнесся по Клубу. Ни фига себе, подумала я, и это Шульц считает, что он плохо относился к Арту?!

– Дегенераты, – с сочувствием сказал Марк. – Только конченые дебилы не распознают в тебе стопроцентного жида.