Я побежала, но тут же вернулась:

– Какой у скорой телефон?

– Сто один!

Провожаемая взглядами безликих одногруппников, я влетела в кабинет вожатых и набрала номер. Я заорала голосу в трубке, что в Деревне… К своему удивлению, я не знала, как будет на иврите “самоубийство”. Более того, весь остальной иврит вылетел из моей головы, и тут я поняла, что ору в трубку по-русски, описывая лицо цвета мокрого асфальта и некартинную позу усопшей.

– Я тебя не понимаю, – вежливо сказал голос. – Постарайся, пожалуйста, успокоиться и говори, пожалуйста, медленнее.

– В Деревне… В Иерусалиме… Девочка… – Ивритские слова отказывались складываться в предложения.

Кто-то отобрал у меня трубку.

– В иерусалимской Деревне Сионистских Пионеров ученица попыталась покончить жизнь самоубийством, – спокойно произнес Натан Давидович на иврите. – Это не первая попытка. Какие средства она использовала? – обратился он ко мне по-русски.

– Я не знаю…

– Ты видела кровь? Телесные повреждения?

– Нет.

– Нет, – ответил Натан трубке.

– У нее были под рукой какие-нибудь медикаменты?

– Я не знаю. Ей прописали психиатрические таблетки.

– Психиатрические лекарства, – перевел Натан скорой.

– Ясно, хорошо… Да… – Натан повернулся к небольшой толпе, запрудившей кабинет. – Поищите упаковки от таблеток. Спросите у Фридочки, что она принимает. Скажите, что скорая в дороге.

От толпы отделились Никита и Миша и молниеносно вылетели.

– Сейчас спрошу. – Натан снова обратился ко мне: – Сколько времени прошло с тех пор, как она наглоталась таблеток?

– Яне знаю… я… – Я посмотрела на часы, пытаясь понять, сколько времени прошло с тех пор, как я убивала Владу словами, а потом общалась с Фридманом и шлялась по Деревне. – Не больше двух часов.

Никита и Миша вернулись.