Мы пошли дальше в молчании. В этот раз молчание было невыносимым и грызло меня изнутри. По очереди поднимала свои девять голов ядовитая тревога. Я представила, что сейчас останусь одна, что он уйдет, и все девять голов разом вскинулись и выплюнули в мой живот девять литров яда.

Тенгиз остановился на развилке: одна дорожка уводила в общежитие, а другая – в ту часть Деревни, где жил педагогический персонал. У меня не хватило куража попросить его не покидать меня, но глаза взмолились.

– Что будет, Тенгиз?

– Я не знаю.

– Тенгиз, ну пожалуйста, скажи мне: что будет?

– Я не знаю!

Не может быть, чтобы он не знал. Он все знал. Я была совершенно в этом уверена. Это он специально так говорил, чтобы я не окончательно поверила в его всемогущество. У него все было просчитано. Все было продумано и выверено. Все…

– Пойдем к Фридману. Спросим у него. Я, честно говоря, больше ничего не соображаю.

Эти слова отсекли ядовитой гидре все девять голов одним махом. Мы пошли к Фридману. Только не в кабинет, а домой. Должно быть, это тоже свидетельствовало о том, что Тенгиз больше ничего не соображал, потому что мадрих в своем уме не станет нарушать столько границ за один божий день.

Фридман открыл дверь. Он был в выпущенной рубашке и в тапочках, несколько всклокоченный, хоть и свежевыбритый. В руке у него дымилась чашка растворимого кофе. За его спиной на кухне мелькал стройный силуэт Вероники Львовны в махровом халате, что-то жарящей на сковородке. Наверное, яичницу. Волосы у нее были заколоты зажимом высоко на затылке, отчего она казалась еще выше и еще стройнее.

Фридман стоял в дверях довольно долго и смотрел на Тенгиза, будто не веря своим глазам. Я думаю, он много чего хотел сказать, но этого не подобало делать в присутствии ученицы программы “НОА”, удравшей ночью из учебного заведения и выглядевшей так, словно она упала с самосвала и все такое, от истины недалекое.

Тенгиз тоже смотрел на Фридмана в некотором замешательстве. Можно было подумать, что во вселенной нарушился порядок, рухнули все правила, новые еще не придумались и они теперь не знали, как с этим быть.

В общем, двое взрослых мужиков стояли и смотрели друг на друга в полной растерянности. Фридман издал странный звук – словно подавил смешок.

Вероника Львовна выключила газ и тоже подошла к двери. Она оказалась решительнее своего супруга.

– Поздравляю тебя, Тенгиз, – сказала генеральша, – с выходом в свет. Давно пора. Надо будет вечером это обмыть лимончелло.

Потом она заметила меня:

– Ой, прошу прощения, здесь ребенок.

Тут она перешла на иврит: