– Это ваша сбежавшая из-за ее папы?
Должно быть, она думала, что ученики программы “НОА” за весь учебный этот год ивриту не научились.
Фридман кашлянул, принял строгий вид и сказал:
– Заходите, пожалуйста, раз уж пришли. Заходите, госпожа Прокофьева.
Мы зашли. В доме у Фридманов все сверкало чистотой. Ни пылинки, ни былинки. Пол блестел. Оконных стекол вообще не видно, словно они были сделаны из воздуха. Кремовые кожаные диваны бережно накрыты простынями, а пульты от новехонького телевизора и стереосистемы завернуты в целлофан.
Я испугалась, что что-нибудь испачкаю, и Вероника Львовна явно тоже. Она сказала:
– Разуйтесь. Девочка, пойдем, помоешь руки. Ты тоже. – Это она обратилась к Тенгизу. – Вы что, занимались археологическими раскопками?
Провела меня в снежно-белую ванную. Я мыла руки. Тенгиз стоял в очереди.
Потом она усадила нас на диван, прежде позаботившись, чтобы простынное покрытие полностью облепило и сиденье, и спинку.
– Что ты стоишь, Сёма? Приготовь им кофе. Ты пьешь кофе, девочка? Вашим детям можно кофе?
– Можно, – ответил Тенгиз.
– Вам надо было позвонить в полицию, – затараторила на иврите Вероника Львовна. – Вы сами как дети маленькие, честное слово. Слава богу, что все хорошо закончилось, но я Сёме говорила… Мало ли что? Кто их знает, этих тинейджеров. Вдруг она поймает какой-нибудь неудачный тремп с какими-нибудь арабами и ее увезут в Рамаллу? Вдруг авария?
Оно вам надо? Вы же себя подставляете. Если бы что-нибудь с ней случилось, головы снесли бы вам! Вам мало этой несчастной учительницы?.. Как ее звали?
– Зоя понимает иврит, – сказал Тенгиз.
Но это Веронику Львовну не остановило.
– А! Ну, замечательно. Они должны знать, что подставляют людей, которые круглосуточно ими занимаются и ни отдыха не ведают, ни сна. Это просто бессовестно.
Да, тут не поспоришь.
– Верочка, – осторожно сказал Семен Соломонович, подавая мне кофе, – ты не спешишь на работу?
– Нет, я сегодня начинаю в девять. И что вы собираетесь дальше делать с этой красавицей?
– Госпожа Прокофьева… – опять начал Фридман.