– Я больше ничего тебе не подарю, если ты так будешь относиться к моим подаркам. Это некрасиво.

Кто же спорил. Но на самом деле я эту тетрадку там оставила, чтобы вернуться и однажды ее забрать. Надо же что-нибудь после себя оставлять в том месте, куда не знаешь когда вернешься и вернешься ли вообще, как монету в фонтане. Теперь в этом месте больше ничего не осталось от меня. Или от него.

Офицер службы безопасности смотрел в удостоверение личности человека, которого его отец, отпрыск некой бессарабской династии местечковых раввинов и шойхетов, в Советском Союзе назвал Адамом.

– Вы не еврей, – сказал молодой смуглый офицер Тенгизу.

То есть он, разумеется, сказал “ты”, ведь в иврите нет обращения во множественном числе, но сказано это было все еще с уважением.

Да, у моего мадриха была восточная внешность. При определенном ракурсе в нем можно было распознать сарацина, бербера, мамлюка или мусульманского террориста на исходе тридцати дней Рамадана; грузина, азербайджанца, армянина, молдаванина, гагауза, турка, цыгана. Как и во всех нас, если включить воображение. У представителей служб израильской безопасности воображение было профессиональным, как у директоров кастинга.

Отсчет Омера еще тек, еще не прошли пятьдесят дней от Песаха; Шавуот, Пятидесятница, Праздник седмиц, еще не начался. По традиции Тенгиз не брился сорок семь дней. Тенгиз не носил ермолку, а борода у него была. Он в бога не верил, он просто соблюдал некоторые традиции, потому что так повелось.

– Берите, пожалуйста, ваши чемоданы и следуйте, пожалуйста, за мной.

Но Тенгиз с места не сдвинулся.

– Я еврей, хабиби, – сказал Тенгиз.

– Слиха, но я вам не “хабиби”, – строго сказал офицер. – Я на время оставляю ваше удостоверение личности у себя. Все в порядке, не беспокойтесь: обыденная проверка. Вы успеете на рейс, регистрация только началась. Идемте.

– Пойдем, – сказала я Тенгизу и даже потянула его за футболку.

Но Тенгиз вдруг заартачился, как будто ему тоже было шестнадцать лет, нет – пять, и он сейчас упрямо пожмет одним плечом. Может, он потому уперся рогом, что вокруг собиралась небольшая кучка любопытствующих, а пробегающие мимо с тележками замедляли шаг и глазели: кого это тут опять задержали? Очередного палестинца? Туда ему и дорога.

– Я такой же еврей, как ты, – повторил Тенгиз.

– Это не принципиально, – все еще сохраняя несвойственное израильтянам спокойствие, формалиоз и официоз, проговорил прекрасно вышколенный Юваль. – Всего лишь стандартная проверка. Жаль времени. Идите за мной.

– Это очень принципиально, хабиби, – теряя спокойствие, формалиоз и официоз, повысил голос Тенгиз и, потрясая перед носом Юваля конвертом с документами, очень, очень быстро заговорил, так, как будто всю жизнь ждал, чтобы высказаться. – Я учил иврит в Грузии, когда это преследовалось службами безопасности Советского Союза. Мой дом – за зеленой чертой. Я пятнадцать лет отслужил в службе запаса под Ливаном. Показать тебе это удостоверение тоже? Что еще тебе показать? У вас в Бен-Гурионе есть отдел израильского раввината? Давай пройдем туда. Как думаешь, я успею пройти гиюр до конца регистрации? К сожалению, мне не у кого просить, чтобы вам по факсу прислали фотографии могилы моей прабабушки по материнской линии. Она похоронена на еврейском кладбище, несмотря на то что ее дочери пришлось отказываться от своей национальности и сжигать документы по причине коммунистической революции и по многим другим причинам…