– Да, – сказала психолог, – у тебя есть мама.

– Ее зовут Лиза. Папа называет ее Лизавета. Она работает в одесском горисполкоме. Я никогда толком не понимала, чем именно она там занимается. Я вообще никогда не спрашивала и не интересовалась даже… Это так странно. Почему я никогда не интересовалась, кем именно она работает? Она очень сильная женщина. Она пошла наперекор своим родителям и осталась в Союзе, когда они решили ехать в Израиль, потому что была верна моему папе и комсомолу… – Как же глупо это звучало и как устаревше. – Но это не смешно, это чистая правда. Ей было всего лишь семнадцать лет. У нее с семнадцати лет нет родителей и нет сестры, и не важно, кто в этом виноват, но она же как круглая сирота. С семнадцати лет! В чужой семье! Одна! И она так рожала нас, без своей мамы и без своего папы.

– А тебе шестнадцать, Зоя, – сказала психолог.

– Маша, – меня вдруг так осенило, что пол под ногами снова похолодел, – что же теперь у нее останется? Я уехала, мой брат вернется в Москву, папа… а Советского Союза больше нет! Она будет жить со своими свёкрами? Без мужа, без детей и без цели всей ее жизни?! Почему она отпустила меня в Израиль?!

– Потому что она очень сильная женщина. Она, наверное, решила быть верной себе, она не могла или не хотела бежать от себя самой, – отозвалась психолог.

Субтильная женщина с печальными глазами, очень молодо выглядевшая, которую звали Машей Комаровой. Ей не хотелось становиться психологом, ей хотелось стать художницей, но она не осмелилась. Еще ей хотелось казаться коренной израильтянкой, поэтому она ивритизировала свою фамилию и стала Марией Ятуш. Будто имя собственное ее не выдавало с потрохами. Будто от собственного имени можно убежать. Маша не осмеливалась быть сильной и поступать так, как считала нужным. Она всех слушалась. Своего папу, Тенгиза, который на нее кричал в Клубе, своего сотрудника Виталия, который вовсе не был психологом. Своего мадриха и начальника, главного психолога всех психологов, она, наверное, тоже беспрекословно слушалась и на все его умные высказывания отвечала: “Да будет воля Твоя, амен!” Как жаль, что она не стала художницей. Как жаль, что я никогда не стану писательницей.

– Маша, почему он мужчина?

– Кто?

– Фриденсрайх фон Таузендвассер.

Маша задумалась, а потом ответила:

– Наверное, потому, что для того, чтобы о ком-то так много думать и так увлеченно писать, нужно быть в него очень сильно влюбленной.

– Наше время подошло к концу, – сказала я Маше.

Не вернулась к садовому порабощению, а пошла в кабинет вожатых, где нашла Фридочку, сортирующую посылки.