Она же упадет, эта резинка, через три секунды, она слишком растянутая.

– Курите. – Офицер виновато поправил темные очки. – Без вас не улетят, ваши чемоданы уже в самолете. Я тоже покурю, если вы меня угостите.

Тенгиз угостил. Они закурили.

– Прости меня, Юваль, – сказал Тенгиз. – Слиха, я должен был тебя сразу послушаться.

– Но вы правда похожи на араба, – тоже извиняющимся тоном сказал Юваль. – Что это вы мне рассказывали про гиюр? Это была шутка?

– Не шутка. Тут два пути – либо рыться в архивах, либо проходить гиюр. Последнее мне никогда не хотелось делать, а слетать в Одессу случая не выпадало. Раньше был железный занавес. А кто в Советском Союзе мог подумать…

Тенгиз махнул рукой.

– А зачем вам подтверждение еврейства? Вы собираетесь жениться?

– Я не хочу лежать за оградой.

Что такого страшного в лежании за оградой? По-моему, лучше, чем внутри. Или вообще без разницы.

Я представила Тенгиза мертвым. Я представила его неживым. Застывшее лицо и закрытые глаза. Желтую маску смерти. Куклу, из которой вынули душу. И хоть я никогда прежде не видела мертвецов, так живо вообразила, что у меня все внутри умерло. Как тогда, когда Натан вышел из класса. Мне было восемь лет. Три года. Три месяца. Я не умела переходить дорогу, не умела ходить и не умела говорить.

Я вспомнила про пол. Пол под ногами. Мне захотелось разуться, но я не стала так поступать.

– Сколько вам лет? – спросил Юваль.

– Ты же смотрел в мой паспорт, – сказал Тенгиз. – Разве вас не учат всю информацию досконально считывать и запоминать?

– Да, но… я… – Теперь на провинившегося школьника походил офицер.

– Пятьдесят не за горами.

– Так что же это у вас за мысли такие? Моему папе пятьдесят два года. Он каждое утро пробегает десять километров, даже я так не могу.

Тенгиз сказал:

– Ты хороший парень. Ты молодец. И выполняешь свою работу так, как надо. Я не хотел на тебя срываться. Вырвалось.

– Я не хотел вас обижать.