– Да нет, это было детским увлечением. Со времен Деревни я больше ничего не писала, если не считать академические работы. И читать практически нет времени.

– Жаль, – сказала Маша.

– А вы стали художницей, – я сказала.

– Это так, увлечение, – с ложной скромностью махнула рукой Маша. – Я по-прежнему практикую психологию.

– Неужели это можно совмещать? – пришла моя очередь удивляться.

– Более чем. Творчество подпитывает профессию, а профессия – творчество. Знаешь, самое главное о тебе я всегда помню.

И она опять улыбнулась и отчеканила:

– Фриденсрайх фон Таузендвассер.

У меня ёкнуло сердце, и воспоминания на меня так стремительно обрушились, что закружилась голова и пол под ногами поплыл. А разве не за этим я сюда приехала?

Я поспешно глотнула кофе и заметила как бы невзначай:

– Интересно, что происходит сейчас в программе. Да и в Деревне, и вообще… Вы, наверное, не знаете, раз больше там не работаете.

А она ответила:

– Кое-что знаю. Проект разросся, появилось много новых групп и персонала в интернатах по всей стране. Приходится признать, что опыта мы набирались на ваших спинах. Мы же всему учились через вас. Вы были первопроходцами, так что вам есть чем гордиться. Теперь многое устроено по-другому, включая и отборы, но главное осталось. И Антон Заславский, и Иаков Вольфсон, и главный психолог всех психологов, и Виталий – все на своих местах. И в Деревне все те же: Сёма Фридман, Фридочка, Литаль, Костя и Ронен. Так что, видишь, ничего не изменилось. – Машины глаза затуманились светлой ностальгией.

Очень даже изменилось. Литаль, Костю и Ронена я не знала.

Я сделала еще один глоток и отважилась назвать вещи своими именами:

– Маша, а вы, случайно, не знаете, что произошло с… с нашим мадрихом?

Маша как-то странно на меня посмотрела:

– Знаю, – а потом добавила будто осторожно: – Неужели тебе не известно?

И так она это сказала, что до предела натянутая внутри меня струна зазвенела, лопнула и оборвалась.

– Неизвестно, – пролепетала я. – Что с ним случилось?