Фридман теперь был начальником еще двух новых мадрихов и того, кто сменил нашего. Все чаще и чаще в письмах стали появляться незнакомые имена и истории с действующими лицами, которых я не знала. Сперва я пыталась во все вникать, но потом поняла, что та жизнь больше не была моей. Принять это было невероятно сложно, но пришлось.

Мы с Натаном ждали лета, чтобы встретиться, и строили грандиозные планы, но в марте Маргарите Федоровне предложили престижное место в иерусалимском штабе Еврейского Сообщества Сионистов, и уже в мае мама Натана, его папа и два младших брата возвратились в их любимый Израиль. Так что Натану незачем было прилетать летом в Одессу.

Я и с этим почти смирилась, но не до конца. Мне пришлось переспать с Митей Карауловым, чтобы смириться окончательно. В каком-то смысле это помогло. Особенно когда Алена, прилетевшая в июле и прознавшая про мои отношения с Митей, аккуратно спросила, как я буду смотреть на перспективу ее отношений с Натаном. Между ними пока ничего не было, она клялась, и Натан хранил мне верность весь этот год. Она передала письмо от Натана, в котором он вопрошал меня о том же самом. Я их беззлобно благословила. Я казалась себе взрослой, опытной и обретшей высокодуховный навык мудрого смирения.

Тем более что опытным оказался и Митя Караулов— в постели ему не было равных. Вероятно, потому, что мне не с кем было его сравнить. С Митей было просто и легко, и он был здесь и сейчас. К тому же мне нравились его длинные волосы и серьга. А обо всем остальном в новом сентябре я запретила себе думать и порвала связь с Натаном, с Аленой и даже с Фридочкой, которая тоже изредка мне писала.

Маггиными последними стараниями Кирилл улетел в Израиль еще в феврале. Трахтманы были счастливы.

Мама никогда не просила меня с ней остаться, а бабушка постоянно твердила, что я дуреха и коверкаю свою жизнь непонятно чего ради. И дед не просил, но мне было достаточно его затуманенного взгляда. Он очень сдал после папиной смерти.

Это было мое личное решение. Правильное или нет – я никогда не узнаю. Но я знала, что так поступил бы дюк, и это знание меня грело. Дюк остался бы в пораженном проказой городе с людьми, перед которыми нес ответственность. Пусть хоть вымышленную. Пусть хоть из чувства собственной значимости.

Я часто думала о дюке и часто ходила к Дюку, но все остальное Асседо для меня вымерло. Асседо не отражалось в Одессе девяностых, и каким бы богатым воображением вы ни обладали, не смогли бы узреть ни единого дельфина в волнах грязного моря, ни единого фрегата на сером горизонте, ни одного рыцаря в окнах просевшего Дворца пионеров. Оперный театр вечно стоял в строительных лесах. Ах, какие женщины за коктейль продавали себя на Дерибасовской турецким подданным. Все уехали из Одессы – правда, в основном в Америку. И никто, кроме меня, не вернулся.