Я вернулась в Иерусалим, чтобы еще раз потерять человека, которого однажды уже потеряла. Потрясающая ирония.

А что я, собственно говоря, себе думала? Что время застынет на месте? Что, если я забуду Иерусалим, он от этого застрянет вместе со мной в начале девяностых, а потом воскреснет таким же, каким я его помнила? Что мой мадрих будет вечно ждать меня где-то там, в Офре Авиезеровой?

– Я не хотела тебя расстраивать, – сказала Маша. – Как же сильно ты его любила.

А я сказала:

– Фриденсрайх фон Таузендвассер.

– Так как поживает твой Фрид? – спросила Маша, наверное, чтобы меня отвлечь.

– Да никак. Давно никак. Думаю, он заперся в старом замке. Сидит и страдает.

– Выпусти его на волю, – сказала Маша.

– Слишком поздно. – Я налила воду в стакан и залпом выпила. – Вполне вероятно, что он тоже умер.

– Какая ерунда, – с умным видом покачала Маша головой и поджала под себя ноги. – Так не бывает. Воскреси. Он ведь всегда на расстоянии ручки от тетради.

Последнее слово оказалось ключевым. Я встала, положила на стол деньги. Ничего больше не объясняя, попрощалась с Машей – так, будто ее время до сих пор принадлежало мне.

Заткнула уши наушниками. И побежала.

Мимо проносился неживой белый город, а в ушах – кто-то спутал и поджег меня – пела Земфира.

Дома у себя в комнате я все перерыла в поисках той старой тетради в кожаном переплете, которую он мне подарил на шестнадцатилетие, но так ее и не нашла. Позвала маму, и она мне сказала, что бабушка сохранила все мои письма того периода, и ту пустую тетрадь тоже, и что они хранятся у мамы, и удивительно, как это я до сих пор о них не вспоминала.

Я схватила бумаги и, снова ничего не объяснив маме, умчалась прочь. Села на первую попавшуюся скамейку и открыла тетрадь.

На первой странице был стих, который он мне написал на день рождения. Его я знала наизусть, хоть и не вспоминала столько лет. Я перелистнула этот лист и даже не удивилась тому, что и следующий тоже был исписан.

Целая жизнь прошла, а оно все ждало, это послание, пока я до него не дозрею или пока не дозреет время.

Как бы там ни было, чувство своевременности его никогда не подводило.

Когда он это написал? Вероятно, в те дни, когда врал про потерянные чемоданы, которые на самом деле находились в его номере в “Лондонской”; до того, как я с ним попрощалась.

В своем номере в гостинице он открыл мой чемодан, достал тетрадку, которую сам туда же и положил перед отъездом из Деревни в Одессу, исписал еще одну страницу и вернул на место.