– Зоя, его не стало. Года четыре назад.

Что…

– Автокатастрофа.

Как?!

– С летальным исходом. Насколько я помню, он сел за руль в пьяном виде после гулянки в русском ресторане, кажется в Ашкелоне.

– Бредни какие! – вскричала я, посетители кафе обернулись. И тише добавила: – Не может быть. Он никогда не пил.

И не гулял. И рестораны не любил. Особенно русские.

В голове пронеслось: лучше бы он никогда не выходил из Деревни. А еще: может быть, пил и гулял? Или запил и загулял потом, когда из Деревни вышел? Я же ничего, ничего о нем не знала, кроме того, что он был моим мадрихом.

– Зоя, – Маша встревоженно взяла меня за руку, – прости, я не должна была…

Я не знаю, как это описать. Честное слово, не знаю. Но я пытаюсь. В порыве собственной беспомощности и собственного величия, я думала, это все из-за меня. Ведь это меня он пошел искать за ограду и покинул ее зачарованный оберег.

Я хотела куда-то мчаться, что-то делать, все перечеркивать, вычеркивать и переписывать сначала; туда, где я никогда его не отпускала, не убегала из Деревни, не приезжала в Деревню, не получала звонка от Заславского, не ходила на экзамен, не знала, что я еврейка. Но я намертво прилипла к стулу, к полу, к этой проклятой земле под ним, на которую мне никогда не следовало возвращаться. Я так и знала, так и знала. Зачем я позвонила Маше? Зачем послушалась русскую бабульку из ресторана? Зачем пошла на выставку? Кто выдумал весь этот бред? Неужели Ему не хватило финалов? Лучше бы Маша молчала. Лучше бы все всегда молчали. Когда произносишь слова вслух, они превращаются в реальность.

Я бормотала нечто невразумительное:

– Почему мне никто не рассказал?.. Боже, какая я дура… Он был самым близким мне человеком на свете… Я как будто его всю жизнь знала… Я все тянула… Я думала… Я думала, когда я вырасту… Когда я сама стану человеком… Когда, наконец, что-нибудь напишу… Я же ему обещала… Я же ему обещала… обещала…

Я, я, я.

В глазах совершенно помутилось. Время потеряло смысл и пространство, и вообще все потеряло смысл. И стало так пусто… Впрочем, пусто было уже очень давно.

– Господи. – Встревоженная Маша попросила у официантки принести воды. Многоводы. Нет, не стакан, желательно целый кувшин. – Зоя, Зоечка, прости меня, пожалуйста, я не помнила, что он был тебе так дорог.

Я подумала, Фриденсрайха фон Таузендвассера она помнила, а это – нет? Неужели я о нем так мало с ней разговаривала? Нет, тут же решила, не может быть. Это у нее плохая память. Психолог с плохой памятью – плохой психолог.

Но я этого не сказала. Тем более что Маша и впрямь не была ни в чем виновата. Гонцов ведь не убивают. А зря.