Но дело было не только в посеревшей Одессе. Мне самой не хотелось ничего воображать. Ведь Асседо больше не было связано только с моим родным городом, а и с тем, от чего я отказалась: с гранатовым садом, с разросшимися кустами бугенвиллей, с треском садовнических пылесосов по утрам, с первым поцелуем, с золотыми стенами, с библейским ветром, с тенями пророков и с моим мадрихом. И теперь, с его уходом, внутри у меня вместо воображения был разлом.

Мне казалось, больше ничего не собрать и разлом будет вечен. А когда жизнь видится разломом, лучше не вспоминать о том, что находится с той стороны, никогда не трогать, никогда не приближаться, отрезать – и все.

Я больше не хотела ничего слышать о Деревне. Последнее письмо от Алены даже не распечатала, а в последнее лето программы “НОА”, после двенадцатого класса, она в Одессу не вернулась – призвалась в армию, как и Леонидас и Фукс.

Так что больше меня с Иерусалимом ничего не связывало.

С годами я все больше походила на свою маму и все лучше ее понимала.

Дед умер первым. А бабушка без него жить не могла, так что ее уход был почти предсказуемым. В конце девяностых квартира на Екатерининской площади за пару лет опустела, как когда-то в конце семидесятых за пару лет наполнилась. Больше с Одессой меня ничего не связывало, и мою маму, видимо, тоже, потому что к могилам она сантиментов не испытывала.

И мы взяли и уехали.

Это было очень просто, до смешного просто. Просто было бросить работу в фирме, занимающейся импортом мягкой мебели, куда я устроилась после получения высшего образования в ненавистном Университете экономики. А в него я поступила, потому что надо было куда-то поступать – туда поступил Митя, и финансисты были в моде. Просто было бросить Митю, который хоть и открыл мне все прелести секса, а также правду о моем папе, никогда не мог понять, зачем вещи нужно называть своими именами, и постоянно хотел фотографировать меня голышом в странных позах, а мне это не нравилось. В отличие от меня, Митя был визуалом и к образам испытывал больший пиетет, чем к словам. Просто было уехать из города, с которым, как выяснилось, я несколько лет назад уже попрощалась.

К маме у меня была только одна просьба: обосноваться не в Иерусалиме. И хотя это было глупо, поскольку в Иерусалиме жила вся наша родня, включая теперь и Кирилла, мама со мной согласилась. Я думаю, у нее тоже были ярко выраженные шизоидные линии.

Так что мы поселились в Хайфе, где было море и недорогие квартиры на съем, а родня к нам приезжала на выходные. Мама иногда их навещала, но я оставалась дома, а они сперва недоумевали, но потом привыкли.