— Генерал не будет в претензии, — улыбнулась хозяйка, — тем более что он мазурку не танцует.

На этот тур вышло всего четыре пары. В том числе и Федор с Агнешкой. Та его уже научила на вечерах в шинке некоторым польским танцам. Но пара хозяйки с полковником выделялась. На протяжении танца они были всё слаженнее и артистичнее. Полковник лихо, не хуже потомственного поляка стучал сапогом о сапог в конце фигур, кружил свою даму, и на свойственной мазурке «пробежке» даже подкручивал воображаемый ус.

С последним тактом затихающей музыки кавалеры опустились на одно колено и целовали руку даме. И вдруг, княгиня запустила свободную руку в прическу полковника и, нагнувшись, заговорила на французском.

— Et aujourd'hui, Pavel, m'offriras-tu une rose en pâte d'amande? Ou y a-t-il quelque part pour le voler?

(А сегодня, Павел, вы подарите мне розу из марципана? Или ее негде украсть?)

Полковник вскочил на ноги и в упор посмотрел в глаза княгине.

— Catherine?! Comment ai-je pu ne pas me rappeler où je t'ai vu! J'avoue que j'ai souffert. Mais ne put pas.

(Катрин?! Как же я не мог вспомнить, где я Вас видел! Признаюсь, мучился. Но не смог.)

И снова припал долгим поцелуем к руке дамы.

Она потянула его в сторону выхода на веранду:

— Пойдемте, голубчик, нам есть о чем поговорить.

Они долго смотрели друг на друга. Глаза молодо искрились, на лицах играла улыбка.

Полковник очнулся первым:

— Это когда же мы последний раз танцевали? В пятнадцатом?

— Нет, Павел. Я точно помню. На Татьянин день, в шестнадцатом. Мне уже пятнадцать исполнилось.

— А выглядела совсем девочкой. Вы мне и понравились за эту детскость, что — ли. Это был наш третий бал в Смольном институте. Для всего нашего курса Александровского училища это был самый желанный адрес.

— Да и наши девочки Вас всегда ждали. А как Вы тогда розу из корзины, что была для самой императрицы изготовлена, умудрились взять? Мне даже страшно было такой подарок принимать. Ах, молодость!

— А я подумал, что там столько роз марципановых, что от корзины не убудет. Да и не было в той комнатке никого. Вот я ее под мундиром и вынес.

Они засмеялись.

— А я под кринолином прятала. Потом долго ей любовалась по ночам. Но на пасху скормила однокурсницам. По листочку, по крошке. Всем раздала. Я Вас вспоминала часто. Первое детское увлечение так приятно! Позже, мысленно, я Вас отправила в эмиграцию. С офицерами Белого движения.