Одним из священнейших обрядов языческих лопарей было крещение, ляуго – купание, как они называли это действие. Тогда лопарский младенец получал свое имя. Обряд совершали женщины. Крещение повторялось всякий раз, как ребенок заболевал, причем имя менялось. Можно было встретить взрослых лопарей, крещенных 3–4 раза. Весьма торжественно, в особой обстановке, подвергался этому обряду каждый нойд перед принятием своего чудесного сана. Крещение нойдов называлось од-де-пибма-циадцет. Посвящение в шаманы не было обставлено торжественным образом; оно ограничивалось тем, что старшие нойды собирались. Один из них садился у входа в шатер на полу и сплетал свои ноги с ногами кандидата. Тот пел и ударял в бубен, и в шатер проникали через ноги нойдов духи, заметные только одному посвящаемому. Как только остальные нойды убеждались в присутствии духов, то новопосвященный объявлялся шаманом, и этим кончалась вся церемония[433].

Выше было уже указано, каким образом лапландские шаманы лечили больных, но этим не ограничивалась их деятельность. Весьма важной отраслью их профессии было гадание во всевозможных видах и насылание бед на людей. Для гадания они брали бубен, клали на него кольцо-указатель, по-лапландски aрпа, и ударами молотка по бубну приводили в движение кольцо. Оно переходило от одного изображения к другому и показывало то, что нужно было узнать[434]. Во время церемонии заклинатель стоял на коленях. Если нужно было узнать исход предпринимаемого дела или успех охоты, то на бубен клали несколько колец; в случае удачи кольцо двигалось по течению солнца: движение налево считалось неблагоприятным ответом. Тут узнавались также и животные, которые будут убиты, а также и путь самый удобный[435].

При выборе жертвенных животных шаман ударял по бубну, а все присутствующие, как мужчины, так и женщины, пели: «Что ты скажешь, великий святой бог! Принимаешь ли жертву, которую я предназначил для принесения тебе?» Во время пения они упоминали название горы, на которой хотят принести жертву. Если божество желает жертвы, кольцо останавливается неподвижно там, где оно изображено, если нет, то обращаются к другому, до тех пор пока кольцо не укажет бога, нуждающегося в жертве[436].

Все свои лечения и вообще таинственныя действия нойды проделывали при помощи троякого рода животных, обитавших в царстве теней сайво. Это были: птица сайво-лодде, рыба или змея сайво-гуэлле, или гуармс, и олень сайво-сарва. Они носили общее название вуойге. Птицы были различной величины: ласточки, воробьи, куропатки, орлы, лебеди и т. д. Они имели всевозможную окраску: одни из них были черные, другие – белые; некоторые – с черной спиною и белым животом, а иные – красноватые, коричневые, зеленые и пестрые. Среди служебных птиц особенно замечательны те, которые именовались вуорнис-лодде, те специально наносили вред людям. На чудесных птицах нойды с необыкновенной быстротой переносились с места на место. Рыбы и змеи тоже достигали различной величины; свойства змей указывали на силу и искусство шаманов, их обладателей. Змеи часто бывали в длину по 9 футов; они служили для нанесения вреда людям и для путешествия в небесные пространства. Олень посылался шаманом для борьбы из-за больного с оленем, принадлежавшим тому кудеснику, который наслал болезнь. Чем сильнее был олень, тем могущественнее был им владевший нойд.

Довольно реально изображали лапландцы способ, при помощи которого вредоносные птицы производили бедствия среди людей и животных. Эти волшебные пернатые прилетали к нойду, садились подле него и вытряхивали из своих перьев множество ядовитых, похожих на вшей, насекомых, называвшихся волшебными мухами ган. Эти мухи, попав на человека или животных, приносят болезни и другие бедствия. Нойды тщательно собирали этих насекомых, причем никогда не брали их голыми руками, и хранили в коробках, употребляя как средство для нанесения вреда. Случалось, что ганы ускользали из этих коробок, и нойды до нового прилета птицы брали взаймы ядовитых насекомых у своих товарищей и потом, получив новых, возвращали с должной аккуратностью обязательным собратьям по профессии. Подобными взаимными услугами лапландские кудесники пользовались, однако, не часто. Кроме волшебных мух они имели еще волшебный жезл. Он представлял подобие топора, снабженного весьма сильной отравой. Стоило шаману коснуться им человека или животного, чтобы те заболели, и от подобной болезни можно было избавиться только при содействии нойда, нанесшего болезнь[437].

Разделения на два класса, исключительно добрых и исключительно злых шаманов, у лопарей не было. Шаманским делом могли заниматься как мужчины, так и женщины. Но не все нойды пользовались в одинаковой степени уважением и влиянием; одни из них обладали большей, другие меньшей силой. Искусный кудесник мог при помощи своих волшебных средств легко сделать то, что неопытный начинающий нойд совершал с большим трудом. Духи, насылаемые первым, производили более опасные болезни, и к нему чаще обращались за врачеванием, он получал больше выгод, так как лапландский волшебник лечил не даром[438]. Современные нойды тоже обладают неодинаковой силой. В то время как одни лопари, по словам своих односельчан, являются лишь «маленько колдунами», другие прославились на большое пространство, и к ним приходят издалека за советом и зовут их в отдаленные погосты для излечения больного или для гадания[439].

Глубокая вера в чудесную силу лопарских колдунов иллюстрируется различными преданиями о необычайных действиях нойдов, приведенными г-ном Харузиным в его работе «О нойдах у древних и современных лопарей». Против рыбачьего наволока лежат так называемые Айновы острова, известные своей прекрасной морошкой. Пазрецкие лопари рассказывают об их происхождении, что еще до принятия христианства в Печенгском погосте жили три брата-силача, нойды. Оленей у них было мало, и они предложили матери поехать в Норвегию, отрезать там кусок земли и приехать на ней со всем добром и оленями. Спустя долгое время после их отъезда мать увидела во сне, что дети возвращаются. Она вышла из тупы и, услышав шум, закричала: «Вот детки едут, везут живота, быков, важенок (самок оленя), недаром же они говорили!» Между тем при совершении нойдами колдовства нужно соблюдать строжайшее молчание, нарушение этого условия было наказано духами: прокричавшая женщина сама окаменела, окаменели весь погост, нойды и олени, подплывавшие к берегу, потонули, а из разорвавшейся земли образовались два острова[440].

Нойды страшны лопарям не только при жизни, когда они могут и лечить, и насылать болезнь, но и после своей смерти. «Жил в Нотазаре нойд по имени Ризь. Он много портил людей, а многим и пособлял. Наконец, под старость и сам он занемог. Все думали, что он поправится, но вышло иначе. Через несколько времени он умер, и его стали бояться все еще больше, чем живого. Гроб ему-таки сделали и туда положили, но везти хоронить никто не соглашался, потому что, как колдун, он мог дорогой встать и другого съесть. Не смели его везти хоронить даже и сыновья. Наконец один таки, подобный ему, также нойд, нашелся, и за назначенную плату повез хоронить покойника. Выехал он с ним вечером, чтобы утром или днем похоронить. Сперва ехал он на оленях хорошо, но около полуночи вдруг, ни с того ни с сего, олени испугались. Он посмотрел вперед, на стороны, но нигде никого не видно и не слышно. Оглянулся назад и увидел, что мертвец сидит. Ему сделалось страшно, но он, как колдун, сейчас закричал ему: „Когда умер – ложись!“ Мертвец его послушался – лег. Через несколько времени олени опять испугались. Он посмотрел опять назад и видит, что яммий (мертвец) опять сидит. Он выскочил из кережи (саней), выхватил из-за пояса нож и сказал: „Ложись, а не то я тебя зарежу, если не повалишься“. У покойника при виде ножа зубы сделались железными, и поэтому опас (возница) пожалел, что показал нож. Нужно было показать палку или полено, и тогда зубы сделались бы деревянными. Мертвец, однако, и на этот раз лег. Опас поехал вперед, но он теперь знал, что если встанет яммий в третий раз, тогда его съест, и поэтому он подъехал к большой ели, соскочил с кережи, привязал оленей в сторону, а сам после этого стал поспешно ползти вверх по дереву. Наконец он добрался до вершины, а яммий-нойд в это время встал и вышел из кережи. Зубы железные чернели и скрипели, а руки были на груди так же, как и были сложены накрест, благословясь. Яммий подошел к ели, обошел ее несколько раз кругом и стал грызть ель. Сперва он грыз сучья, и это сделал скоро. Наконец стал грызть и ствол. Грыз он, как росомаха, и от острых зубов летели крупные щепки. Грыз он бойко, и наконец ель стала почти шевелиться. Опас увидел, что дело плохо, поэтому на вершине стал сам ломать сучья у ели и бросать их вниз. Яммий, увидав это, подумал, что ель падает, и перестал грызть. Так опас несколько раз отвлекал его от работы. Опас это делал для того, чтобы ель не упала до зари, а с зарею, он знал, что яммий должен лечь – умереть. Сучья наконец пособлять не стали, яммий догадался и стал грызть без остановки. Опас после этого запел по-петушиному, для того чтобы покойник испугался и подумал, что начинается утро. Пел опас так несколько раз, и мертвец после каждого раза смотрел туда, где дожна быть заря, и, не видя ее, продолжал грызть. Опас, увидев, что ничем не может остановить, испугался. Он решился потихоньку спускаться, с мыслью, что мертвец, увидев это, подумает, что он поддается ему сам. Яммий, действительно, перестал грызть и стал дожидаться. Так он спускался тихонько. Наконец показалась заря, и опас закричал: „Пришла заря, поди в свой гроб“. Нойд-яммий увидел зарю, испугался, пошел к кереже и лег в гроб. Опас сошел с ели, закрыл гроб, припряг оленей и повез его к месту, где должно было его похоронить. Приехал туда скоро, вырыл могилу и гроб опустил на бок, чтобы яммий не мог встать; он знал, что если нойда положить в могилу на спину или вверх спиной, он по ночам будет вставать. Могилу он зарыл и скорей пошел назад. Приехал и рассказал все, как было; народ стал бояться. Боялись даже в первые 6–7 лет после его смерти ходить мимо его могилы, и те, которые ходили мимо, слышали, что будто там в могиле кто-то плачет или воет»[441].