Некоторые из подобных случаев попадали в выпуски новостей. В округе Ориндж марш против притеснения китайцев вылился в потасовку со случайными свидетелями, а закончилось все спецназом и электрошокерами, баллон из-под слезоточивого газа попал в трехлетнюю девочку-китаянку. Полицейского отправили в принудительный отпуск, а против родителей девочки завели дело. Ребенка взяли на демонстрацию не в первый раз, подчеркивали в новостях, в соцсетях мелькали фотографии – девочка на плечах у отца, в кенгурушке на груди у матери, словно пояс шахида. И неважно, что родители – американцы во втором-третьем поколении, что деды их жили в Лос-Анджелесе еще до того, как китайский квартал сровняли с землей, чтобы на его месте построить Центральный вокзал. Зато охотно публиковали фотографии родителей из полицейского участка – темные волосы, гневные глаза, лица явно «не наши». Чужие. Девочку забрали прямо из больницы. Лучший выход, гласили заголовки, ребенка надо уберечь от дурного влияния.

Маргарет, держа на руках сытого, уснувшего Чижа, читала в телефоне новости и думала: кошмар! Спрашивала себя: как могли эти люди рисковать ребенком? Пыталась представить себя с Чижом в гуще толпы: под ногами взрываются светошумовые гранаты, в носу жжет от слезоточивого газа. У нее даже думать об этом не получалось, внутри словно захлопнулась дверь. Вот он, ее Чиж, жив-здоров, у нее на руках. Длинные ресницы, а щечки – в жизни не доводилось ей трогать ничего мягче, нежнее. Меж бровей залегла крохотная складочка – что может присниться плохого такому крохе? Она разгладила складочку пальцем, и лицо его стало вновь безмятежным. Итан, сидевший рядом, сжал ее плечо, погладил Чижа по макушке. Никогда в жизни не сделаю ничего подобного, молча клялась Чижу Маргарет. Ничего такого с нами не случится.

Следующая демонстрация в защиту китайцев в Куинсе была малолюдной, а вскоре они и вовсе надолго прекратились.

Мысли Маргарет занимали стихи, огород, муж. Чиж. Она сажала семена, поливала, ждала, когда проклюнутся зеленые ростки. Накрывала их на ночь картонками из-под молока, чтобы уберечь от холода. Связала Чижу кремовое шерстяное одеяльце. По ночам они с Итаном любили друг друга. Утром она, умиротворенная, пекла банановые коржики, слизывая с ложки мед.

Родители Итана навещали их при всякой возможности: на день рождения Чижа; на День всех святых, с конфетами, хоть у внука еще не прорезались зубы; на Рождество, с подарками тяжелее самого Чижа. Мать Итана рассказывала Маргарет, как вводить прикорм; однажды Маргарет задремала средь бела дня на диване с ошалевшим от плача Чижом на руках, и отец Итана укрыл их одеялом и выключил свет. О семье Маргарет они знали только, что она сирота, и оба, Маргарет и Итан, радовались, видя, с какой теплотой они приняли Маргарет.

Чиж – вылитая Маргарет, не раз повторяли родители Итана, и Маргарет с Итаном поначалу принимали это за комплимент, и, возможно, так и было, но потом стали задаваться вопросом, не замешано ли тут недовольство: мол, их единственный внук отмечен печатью чужих людей. На самом деле Маргарет и Итан считали, что Чиж похож на себя, на Чижа. Вечерами, любуясь спящим ребенком, они подмечали, где чья черточка – скулы как у Маргарет, ресницы как у Итана, – но настоящее сходство они улавливали в мимике: две морщинки на лбу у Чижа, когда он сосредоточен, ямочка на щеке, словно отпечаток пальца, когда он смеется. То есть морщинки Итана на лбу у Маргарет, ямочка Маргарет в уголке рта Итана. Странно и мучительно было видеть свои ужимки у этого маленького, самого любимого на свете человека, и они предчувствовали, что впереди их поджидает еще немало странного и мучительного, таков удел всех родителей.

Маргарет писала новые стихи. Снова стали издавать книги, и когда Чижу было три года, одно храброе маленькое издательство отважилось выпустить ее сборник. На обложке – лопнувший гранат, похожий то ли на человеческий орган, то ли на открытую рану, и лишь присмотревшись, понимаешь, что это. Сборник «Пропавшие наши сердца» хвалили критики и почти никто не читал. Разошлось несколько десятков экземпляров, пожаловалась Маргарет Итану, разве кто-то в наше время читает стихи? – а Итан в ответ пошутил: а раньше их кто-то читал?

Да разве это важно? Вся жизнь для нее тогда была поэзией.

Она научила Чижа ловить светлячков, складываешь ладони ковшиком и смотришь, как лимонный свет льется сквозь пальцы. А потом отпускаешь на волю – пусть поднимаются к ночному небу гаснущими искрами. Учила его смотреть, притаившись в траве, как возятся в клевере соседские кролики, подкрадываться к ним близко-близко, так что тонкий белый пух у них на хвостах подрагивает от твоего дыхания. Рассказывала ему, как называются цветы, насекомые, птицы, учила различать птичьи голоса – тихое воркованье горлинки, резкий крик голубой сойки, переливчатую трель гаички, чистую и свежую, как прохладный ручеек в летний зной. Учила рвать цветки жимолости и пробовать на язык липкий сладкий нектар. Достала из-под сосновой коры сброшенную оболочку цикады, показала аккуратную щель снизу, откуда вышла взрослая цикада, превратившись из личинки в новое существо.

А еще рассказывала Чижу сказки. О воинах и о принцессах, об отважных девочках и мальчиках, о чудовищах и о волшебниках. О том, как брат и сестра перехитрили злую ведьму и нашли дорогу домой. О том, как девушка расколдовала своих братьев – диких лебедей. Древние мифы, что объясняли мир: почему подсолнух кивает, откуда взялось эхо, почему паук плетет паутину. Истории, что слышала в детстве от матери, до того, как та перестала говорить о подобных вещах, – о том, как давным-давно было на небе девять солнц, и чуть не спалили они землю дотла, но однажды храбрый лучник сбил их с неба, в каждое пустив по стреле. О том, как царь обезьян пробрался в небесный сад, чтобы похитить персики, дарующие бессмертие. О том, как двое влюбленных, разлученных навек, встречаются раз в году на небесах, перейдя через звездную реку.

Это все было взаправду? – спрашивал всякий раз Чиж, а Маргарет улыбалась и пожимала плечами: кто знает.

Она забивала ему голову небылицами, тайнами и волшебством – пусть в его жизни будет место чуду, тихая райская гавань.

На сегодня хватит, говорит она, отложив бокорезы.

Как ни суди, ведет она себя как эгоистка – растягивает минуты покоя, старается задержаться в милом сердцу прошлом, оставив на потом горькие признания. Но ей надо кое-что успеть до темноты, на это понадобится время.

Она раскладывает готовые крышечки в ряд, пересчитывает по парам. Пятьдесят пять. Намного меньше, чем за обычный день, но и немудрено – она увязла в трясине прошлого, и работа застопорилась. Все затормозилось. Пятьдесят пять маленьких кругляшей, внутри у каждого транзисторы, батарейка от часов, крохотный металлический диск. И провода, целый клубок проводов, туго набитых в крышку размером с монету и наглухо запечатанных, оружие – простое, грубое и действенное, как булыжник. Все крышечки Маргарет складывает в пластиковый пакет с желтой улыбающейся рожицей и надписью «Спасибо за поддержку!».

Она уходит к себе наверх, а Чиж ждет; возвращается она в мешковатой толстовке и в широкополой соломенной шляпе, точь-в-точь одна из тех бродяжек, что роются в мусоре в поисках бутылок.

Побудь здесь, велит Маргарет. И, чуть подумав, добавляет: бояться тебе тут нечего, ну а я скоро вернусь.

Говорит она твердым голосом, пытаясь убедить не столько его, сколько себя.

Никуда не уходи, добавляет она, и не шуми. Нацепив пакет с крышечками на запястье, берет из угла другой, с мусором, и вешает на плечо, в нем позвякивают жестянки и бутылки из-под лимонада. В воздухе пахнет кислятиной, то ли из пакета, то ли от ее одежды, то ли от нее самой.

И, бросив на ходу «Скоро вернусь», она выходит в коридор.

Оставшись один, Чиж берет со стола крышечку и крутит туда-сюда, проводя ногтем вдоль ребристого края. А в голове вертится мамина история.

Трудно вообразить мир, о котором рассказывала мама. Мир Кризиса и мир до него. Когда они изучали Кризис в школе, все это звучало по-книжному, будто кто-то сочинил, чтобы преподать урок. Рассказ-предупреждение. А когда слушаешь маму, все по-другому. Понимаешь, каково было людям в Кризис, каким он был на слух и на вкус, представляешь маму посреди этого хаоса. Видишь, как изранили ее эти тяжелые дни.

Мама из прошлого была другой – под ее руками вылезали из-под земли кружевные зеленые листья, наливались разноцветные овощи. На ладонь ей садились пчелы; она делала ему бутерброды с маслом, рассказывала на ночь сказки, будто пряла золотую нить. Нынешняя мама существо совсем иной породы – худая, жилистая, диковатая, с хищным блеском в глазах. Волосы у нее немытые, всклокоченные, и пахнет от нее чем-то резким, звериным. Глядя на нее, проще поверить ее рассказу – о Кризисе, о ее отчаянных поступках. О том, что ей помогло выжить. И это рождает тревогу: чем занята она сейчас? Перед глазами встает картина: мама, склонившись над столом, тихим голосом рассказывает ему истории, а в руке блестит свежеобрезанный провод. Брови у нее сурово сведены. Чиж представляет крышки, бомбочки с часовым механизмом, что могут взорваться в любую минуту. Цветная шрапнель, готовая изрешетить город. Нет, на такое она не пойдет, не тот она человек, уверяет себя Чиж, но на деле сомневается. В маминых глазах он видит непреклонность, прежде незнакомую, блеск стальной бритвы – если засмотришься, полоснет.