Смысл в Боге

Смысл в Боге

«В начале сотворил Бог…» С самого начала и до конца поиски евреями смысла коренились в их представлениях о Боге.

Каким бы ни было мировоззрение народов, в нем должен приниматься во внимание «другой». Этому есть две причины. Во-первых, никто не будет всерьез утверждать, что возник сам собой, следовательно, и другие люди (будучи такими же человеческими существами) не могли создать себя сами. Отсюда следует, что человечество взялось из чего-то отличного от него. Во-вторых, каждый в тот или иной момент обнаруживает, что его силы ограничены. Например, когда камень оказывается настолько тяжелым, что его невозможно поднять, или когда цунами смывает деревню. Стало быть, к Другому, из которого возник человек, прибавляется универсальный Другой, подчеркивающий чьи-либо ограничения.

Объединяя этих двух неизбежных «других», люди гадают, есть ли в этом смысл. Четыре характеристики могут стать препятствием: приземленность, хаотичность, аморальность или враждебность. Триумф еврейской мысли заключается в ее отказе подчинить смысл какой-либо из этих альтернатив.

Приземленности евреи сопротивлялись, персонифицируя «Другого». В этом случае они были заодно со своими древними современниками. Концепция неодушевленной, грубой, неживой материи, управляемой слепыми обезличенными законами, – более поздний проект. Для древних народов солнце могло дарить благо или обжигать, земля – быть плодородной, дождь мог быть и ласковым, и страшным ливнем, и тайну рождения вместе с реальностью смерти не следовало объяснять как сгустки вещества, подчиняющиеся законам механики. Они представляли собой компоненты мира, насквозь пронизанного чувствами и намерениями.

Легко посмеиваться над антропоморфизмом евреев древности, способных вообразить высшую реальность в виде того, кто по утренней прохладе гуляет в Эдемском саду. Но мы, пробиваясь сквозь поэтическую конкретность этих взглядов к утверждению, лежащему в их основе, – что в конечном итоге высшая реальность скорее некто, чем нечто, скорее разум, нежели машина, – должны задать себе два вопроса. Первый: каковы свидетельства против этой гипотезы? Их отсутствие выглядит настолько полным, что даже такой осведомленный философ и ученый, как Альфред Норт Уайтхед, смог принять эту гипотезу безоговорочно. Второй: действительно ли эта концепция по своей природе менее возвышенна, чем ее альтернатива? Евреи стремились к самой возвышенной концепции Другого, какую только могли себе представить, – Другого, олицетворяющего такую неисчерпаемую ценность, ко всей полноте понимания которой никогда бы даже не начали приближаться человеческие существа. И обнаружили в людях больше глубины и тайны, чем в любых других находящихся поблизости чудесах. Как они могли хранить верность этому убеждению в ценности Другого, кроме как расширив и углубив категорию личного, чтобы охватить его?