Чем евреи отличались от своих соседей, так это не тем, что воображали Другого как личность, а тем, что сосредоточили его персонализм в единой, верховной, превосходящей природу воле. Для египтян, вавилонян, сирийцев и меньших средиземноморских народов того времени каждая значительная сила природы была отдельным божеством. Гроза была божеством грозы, солнце – божеством солнца, дождь – божеством дождя. Если же мы обратимся к еврейской Библии, то окажемся в совершенно иной атмосфере. Здесь природа – это проявление единого Господа всего сущего. Как писал один авторитетный специалист по политеизму Древнего Ближнего Востока,
Когда мы читаем в Псалме 18, что «небеса проповедуют славу Божию, и о делах рук Его вещает твердь», мы слышим голос, высмеивающий верования египтян и вавилонян. Небеса, которые для псалмопевца были свидетельством величия Бога, месопотамцы воспринимали как само божественное величие – как верховного бога Ану. Для египтян небеса означали тайну божественной матери, от которой родился человек. В Египте и Месопотамии божественное подразумевалось как имманентное: божества пребывали в природе. Египтяне усматривали в солнце все, что человек может узнать о творце; месопотамцы воспринимали солнце как бога Шамаша, гаранта правосудия. Но для псалмопевца солнце было преданным слугой Бога, который, подобно жениху, выходит из брачного чертога и «радуется, как исполин, пробежать поприще». Бога псалмопевцев и пророков не было в природе. Он превосходил природу… По-видимому, евреи в неменьшей степени, чем греки, отказались от способа строить предположения, превалировавшего до того времени[217].