Второй эпизод взят из жизни того же племени. Автор этих строк участвовал в одном обряде, который проводился под открытым небом и начинался молитвой, продолжавшейся пятьдесят минут. Никто не закрывал глаз – наоборот, все, казалось, деятельно оглядываются по сторонам. Поскольку молитва совершалась на языке племени, я ничего не понимал. Позднее, когда я спросил, о чем говорилось в молитве, мне объяснили, что вся она была посвящена перечислению всего, что видели участники – одушевленного и неодушевленного, в том числе незримых духов этих мест; их звали присоединиться и благословить обряд.

Было бы неверным полагать, что внимание к деталям (во втором случае) и к родовому окружению (в первом) ограничивает представления о месте. Когда кочует австралийское племя кернай, конкретность места перемещается вместе с ним. Источники, большие деревья и скалы, которые встречает племя, не становятся взаимозаменяемыми с другими ориентирами того же рода; каждый вызывает воспоминания о легендарных событиях, к которым эти ориентиры причастны. Членам племени навахо незачем даже покидать дом, чтобы вызвать усиление своего чувства места. Придавая своим жилищам сходство с миром, навахо притягивают в них мир. Опоры, поддерживающие крышу их жилища, имеют имена и тем самым отождествляются с божествами, на которых держится весь космос: Земля, Горная женщина, Водяная женщина и Кукурузная женщина.

На первых страницах «Неприрученной мысли» Клод Леви-Стросс упоминает о том, как некий туземный мыслитель делает проницательное замечание, что «все священное должно иметь свое место». Это наблюдение указывает, что расположение на месте – не любом, а в каждом отдельно взятом случае на точном, правильном месте, – является характерной особенностью святости. «Пребывание на своем месте, – продолжает Леви-Стросс, – вот что делает [объекты] сакральными, ибо если извлечь их с этого места даже мысленно, весь порядок вселенной будет разрушен»[251].

Вечное время. В отличие от исторических религий Запада, с их мессианством, устремленных вперед, первичные религии выглядят обращенными в прошлое. Это не совсем ошибочное представление, и с точки зрения Запада, где время является линейным, другой способ его восприятия невозможен. Но первичное время – отнюдь не линейное, не прямая линия, проходящая из прошлого через настоящее в будущее. Ему не присуща даже цикличность, свойственная азиатским религиям, которые учитывают вращение планеты и смену времен года. Первичное время находится вне времени, это «вечное сейчас». Рассуждения о вневременном или безвременном времени – парадокс, но его можно разрешить, если понять, что первичное время сосредотачивает внимание скорее на причинной, чем на хронологической последовательности; для первобытных народов «прошлое» означает прежде всего более близкое нахождение к порождающему Источнику сущего. То, что этот Источник предшествует настоящему, уже имеет второстепенное значение.