Развитие предыдущего абзаца становится логичным, если отметить, что даже граница между одушевленным и «неодушевленным» проницаема. Камни живые. Считается, что при определенных условиях они способны говорить, и порой – как в случае с австралийским Улуру – их чтят как божества. Легко понять, как это отсутствие разрывов способствует встроенности. Первобытные народы замечают отличия природы – их наблюдательность общеизвестна. Суть в том, что они воспринимают различия скорее как мосты, нежели как барьеры. Репродуктивные циклы наряду с церемониями, которые прославляют и поддерживают их, создают атмосферу созидательной гармонии между человечеством и его окружением, мифы на каждом шагу подкрепляют этот симбиоз. Мужчина и женщина вносят равный вклад в космическую жизненную силу. Все сущее, не исключая небесные тела и такие стихии, как дождь и ветер, – братья и сестры. Все живое, все в той или иной мере зависит от всего остального. Продолжая эти размышления о встроенности, мы дойдем до точки, где порядок поменяется, и начнем думать не о том, что первобытные народы встроены в природу, а что природа в поисках самой себя простирается глубоко в первобытные народы, наполняет их, чтобы они постигли ее.

Переходя от структуры мира к людской деятельности, мы вновь поражаемся сравнительному отсутствию разделения между ними. К примеру, «в языках американских индейцев нет слова “искусство”, потому что для индейцев все является искусством»[253]. Аналогично все в некотором смысле является религией. Это значит, что в целях изучения первичной религии мы можем начать с чего угодно – с рисунков, танцев, постановок, поэзии, песен, жилищ и даже с утвари и других артефактов. Или же мы можем изучить повседневные дела приверженцев этой религии, которые также не разделены на сакральные и мирские. К примеру, охотник не просто ставит перед собой задачу утолить голод членов своего племени. Он предпринимает комплекс медитативных действий, которые все до единого – будь то приготовительная молитва и очищение, преследование добычи или сакральный способ ее умерщвления и последующей обработки – пронизаны святостью. Исследователь, который провел рядом с Черным Вапити два года, сообщал об утверждении последнего, что охота является – Черный Вапити не говорил «символизирует», подчеркивал исследователь – поиском конечной истины длиной в целую жизнь; этот поиск требует приготовительной молитвы и жертвенного очищения. «Следы, по которым усердно идут, – признаки цели или указания на нее, а последний контакт или отождествление с добычей – осознание Истины, высшая цель жизни»[254].