Каковы особенности этой мудрости? В сфере этики декалог (Десять заповедей) представляет собой в основном кросскультурное повествование. Нам следует воздерживаться от убийства, воровства, лжи и прелюбодеяния. Это минимальные указания (в главе об иудаизме они слегка дополнены), но это их не обесценивает, как мы поймем, если задумаемся о том, насколько лучше стал бы этот мир, если бы в нем повсюду чтили эти заповеди.

Переходя от этой нравственно-этической базы к тому, какими нам надлежит стремиться стать, мы встречаем добродетели, которых традиции мудрости различают в основном три: смирение, сострадание и честность. Смирение – это не самоуничижение. Это способность воспринимать себя как единое целое с обществом, но не более. Сострадание, так сказать, переобувает этот башмак на другую ногу: это отношение к ближнему своему как к своему подобию, как к существу, полностью равному себе. Что же касается честности, она простирается за пределы минимальной правдивости к возвышенной объективности, умении видеть вещи в точности такими, какие они есть. Приводить свою жизнь в соответствии с положением вещей – это и значит вести подлинную жизнь.

Азиатские религии превозносят те же самые три добродетели, в то же время подчеркивая, что ради их приобретения предстоит преодолеть препятствия. Будда определял эти препятствия как алчность, ненависть и заблуждения, и называл их «тремя ядами». По мере устранения они заменяются бескорыстием (смирением), милосердием (состраданием) и умением воспринимать окружающий мир в его «таковости» (честностью). Слово «добродетель» в настоящее время имеет выраженный оттенок морализаторства, однако традиции мудрости делают акцент на значении корня этого слова, указывающем на силу и способность; философия даосизма в особенности внимательна к этому исходному значению. Отголоски этой силовой составляющей «добродетели» мы улавливаем, когда слышим порой от людей выражение «the virtue of a drug» – «сила дурмана».

Если мы обратимся к видению, к традициям мудрости, касающимся высших свойств вещей, достаточно будет упомянуть три момента.

Религии начинают с того, что уверяют нас: если бы мы видели картину в целом, мы сочли бы ее более согласованной, чем обычно полагаем. Жизнь не дает нам общего вида. Мы улавливаем лишь обрывки, и корыстные интересы гротескно искажают наши представления. То, что нам близко, приобретает преувеличенную важность, а на все далекое мы взираем холодно и бесстрастно. Как будто жизнь – это гигантский гобелен, который мы разглядываем с изнанки. В итоге он выглядит скоплением нитей и узлов, большей частью имеющим хаотический вид.