В девятый день по кончине архимандрита Исаакия (29 августа) прибывший в Оптину по этому случаю из Духовной Академии Троице-Сергиевой Лавры иеромонах Трифон (Туркестанов, бывший с 1884 по 1888 год послушником в Оптиной, впоследствии епископ и митрополит) сказал слово, в котором выразил очень теплое отношение к своему бывшему наставнику. «Не предвосхищать суд Божий желаем мы, восхваляя праведника, — сказал он, — но имеем в виду ту пользу и назидание, какие могут получить живые из рассказа об истинно христианской жизни. Как путнику, бредущему по жаркой песчаной пустыне, нужен по временам глоток воды для освежения его сил, так необходимо и нам, странникам и пришельцам на земле, для ободрения и освежения душевных сил воспоминание о мужах, подобострастных нам и шедших одним с нами путем и однако силою веры и неустанными подвигами дошедших благополучно до вожделенного града Царя Небесного. <…> Да, он любил Бога, ибо всю жизнь нелицемерно служил Ему! Да, он любил службу Божию, ибо за день до кончины коснеющим уже языком благословлял Господа, призывая чтеца к начатию утреннего богослужения… Много нужно духовной мудрости, много нужно твердости, чтобы управлять монастырем в теперешнее время! <…> Хотя и со слезами, но, покорясь воле Божией, подъял труд сей в Бозе почивший отец Исаакий. <…> И теперь, более чем через тридцать лет, совершив свое земное течение и оглянувшись назад, ты поистине мог бы сказать, возлюбленный авва, что не расточил напрасно врученных тебе талантов, а приумножил…Учил ты великим началам, на которых зиждется духовная жизнь обители Оптинской: глубокому, всецелому повиновению старцу и твердому, неустанному подвижничеству. И вот настоятель одной из славных обителей русских, всеми глубокоуважаемый, как дитя, покорно склоняется пред волей старца, с самого поступления своего сюда в обитель послушником и до последнего вздоха ничего не делает без его совета и благословения. <…> Смиряясь пред старцем, покойный отец архимандрит и в личной своей жизни — в пище, и в одежде, и в убранстве келии — наблюдал полную простоту древних подвижников. В церкви к утрени и ко всем службам он всегда являлся первым и исходил последним, и это не только тогда, когда он был крепок и здоров, а и болен и слаб, когда ноги его покрылись ранами, когда от слабости он уже и стоять почти не мог — никакого послабления плоти! <…> И теперь, уповаем, возлетел он в светлые небесные обители, оставив нам в наследие те начала, какими достигается чистота сердца и зрение Бога — отсечение своей воли и умерщвление страстей подвигами. И пока они будут тверды среди иноков, будет тверда и Оптина пустынь»377.