Так из органа надзора обер-прокуратура Св. Синода превратилась в орган власти, в «ведомство православного исповедания», в котором состояли и клир, и иерархия. Как замечал протоиерей Георгий Флоровский, «это вполне отвечало духу Петровской реформы. ‹…› На дела церковные Протасов смотрел только с точки зрения государственного интереса: “учение, коему отечество наше одолжено нравственным своим могуществом”. Он строил Империю, и в ней церковь»[628]. Диагноз, думается, поставлен точно – реформаторскую деятельность Н. А. Протасова невозможно понять вне изучения процесса «строительства империи». Церковь в данном процессе и не могла играть первенствующую роль, поскольку первенство неизменно отдавалось государству (которое, вновь подчеркнём, по утверждению Основных Законов являлось православным). Подобная логика не допускала ничьей самостоятельности, тем более самодеятельности; инициатором любых реформ и изменений могло выступать только государство, олицетворяемое помазанником Божиим. Его волю и должен был утверждать в Св. Синоде обер-прокурор, «стряпчий о делах государственных». Здесь всё логично, понятно, закончено. Здесь нет места самостоятельному Св. Синоду.

Неудивительно поэтому, что если С. Д. Нечаев сделал «только приступ к оппозиции Св. Синоду в управлении Церковью», указав, какая оппозиция Св. Синоду со стороны обер-прокуратуры возможна, то граф Н. А. Протасов сделал эту оппозицию столь твёрдой, что, по словам современников, из-за неё Св. Синода стало почти не видно. «У главных представителей Церкви осталась одна судебная власть, – утверждал многолетний секретарь при Св. Синоде Ф. Ф. Измайлов, подводя неутешительные итоги реформаторской деятельности Н. А. Протасова, – а церковная администрация вся перешла в руки людей светских, и Синод, в делах административных, имеет голос разве только совещательный»[629].

Даже официозный исследователь истории Св. Синода, профессор канонического права столичной духовной академии Т. В. Барсов, говоря о постепенном «обогащении» духовного ведомства в эпоху графа Протасова новыми административными учреждениями, признавался, что они «в некотором смысле» разделяли деятельность Св. Синода. А «главный виновник возникновения создаваемых учреждений» (обер-прокурор) «видел в них лучшие способы к вящшему благоустройству дел духовных и с убеждением об этом заявлял Высочайшей власти и открыто пред нею свидетельствовал о благих последствиях произведённых преобразований. ‹…›. В то время, как совершались по духовному ведомству описанные перемены, Святейший Синод оставался как бы в стороне от них и не принимал в них деятельного участия, кроме того, что получал о них, как о свершившемся факте, сведения в предложениях обер-прокурора (курсив мой. – С. Ф.). Вследствие сего происшедшие перемены имели то значение для Синода, что чрез них облегчалась деятельность последнего по разным отраслям синодального управления»[630].