Предубеждение графа Н. А. Протасова к архиереям некоторые исследователи поворачивали таким образом, чтобы заявлять о его нелюбви к монашеству in corpore[648]. Даже заявляли, что эта нелюбовь логична «с государственной точки зрения»[649]. Рассуждать о «государственной нелюбви» к монашеству, полагаю, излишне смело. Разумнее констатировать «офицерское отношение» Н. А. Протасова к иерархии, воспринимавшейся им как «персоны» подчинённые. Неслучайно он, чтобы лучше следить за архиереями, сам назначал в епархии секретарей консисторий. «Это были его агенты, род тайной полиции, доносившей ему обо всём, что делалось в епархии»[650].

Обер-прокурор решал вопросы переводов епископов с кафедры на кафедру, не особо задумываясь над тем, хотят ли они или их паства этого. Но фактов неподчинения обер-прокурору история не сохранила. К примеру, решив перевести епископа Афанасия (Соколова) из Томска, где он служил более 12 лет, в Иркутск, «в архиепископы», Протасов даже не удосужился спросить мнения переводимого (узнав о новом назначении преосвященного, верующие глубоко огорчились, «плакали»)[651].

С другой стороны, граф Н. А. Протасов был внимателен к обращениям в свой адрес рядовых клириков. Характерная иллюстрация сказанному: 7 ноября 1851 г. на его имя было направлено письмо инока Парфения (Аг[г]еева), бывшего раскольника, затем постриженика Свято-Пантелеймонова монастыря на Афоне, в дальнейшем – миссионера. В письме он просил разрешить ему выехать из Сибири в Гефсиманский скит Московской епархии, либо официально оформить его дальнейшее пребывание в Сибири. Показательно, что инок обратился не в Св. Синод, а непосредственно к Протасову. «Смиренный послушник и богомолец», конечно, не дождался личного ответа «его сиятельства, господина синодального обер-прокурора», но уже 8 декабря 1853 г. последний направил письмо на имя Томского епископа, в котором разрешал иноку Парфению обратиться с просьбой «по принадлежности» к митрополиту Филарету (Дроздову). Соответствующее письмо-прошение Московскому святителю инок Парфений написал менее чем через месяц[652].

Отметим: ни у кого не вызвало удивления то, что рядовой монах по поводу своей судьбы обращался не к духовному начальству, а к руководителю духовного ведомства (который, кстати, на полученное из Сибири письмо отреагировал на удивление быстро). Не вызвало удивления потому, что к 1850-м гг. не только критиковать «новое начало», утверждённое в духовном ведомстве Протасовым, но и публично рассуждать о его правомерности никто из иерархов Православной Церкви не мог.