– Законопроект «не потребовал усилий» потому, что был принят на волне противоречий РСФСР – СССР без углубления в содержание. Единственный отрезок времени, когда я не участвовал в разработке законопроектов – осень 1990 года, был занят своим, а российским было заниматься бесполезно. Практически с первого дня подготовки изменений в Комитете Верховного Совета РСФСР, руководимом В. С. Полосиным, я включился в работу. В основе драмы интересов было возвращение маятника закона от либеральной точки через равновесную (эсэсэсэровскую) к крайней (в понимании того времени) ограничительной, в которую довольно дружно двинулись не только РПЦ, но и другие религиозные объединения, получившие реальных и финансово обеспеченных конкурентов. Муфтияты внешне держали нейтралитет, сами-то они получали подкормку с Востока.

– Какова была позиция правительства и самого Б. Н. Ельцина в начале и середине 1990‐х годов по вопросу об отношениях государства с религиозными объединениями?

– В апреле 1993 года распоряжением Президента Б. Н. Ельцина Правительству было поручено составить список культовых зданий, строений и прилегающих к ним территорий и иного имущества религиозного назначения для передачи религиозным организациям. В дальнейшем образовались Совет по взаимодействию с религиозными организациями при Президенте РФ (преимущественно из руководителей религиозных организаций) и Комиссия по вопросам религиозных объединений при Правительстве (в основном из представителей министерств и ведомств), оказывавшие помощь в решении возникавших у них текущих вопросов. Так что позиция федеральной светской исполнительной власти была в целом благожелательна, без ярких предпочтений.

– Андрей Евгеньевич, участвовали ли вы в подготовке закона «О свободе совести и о религиозных объединениях» 1997 года? Как вы оцениваете этот закон? Насколько своевременным он был во второй половине 1990‐х и не устарел ли сейчас?

– В подготовке закона 1997 года участвовал активно, на тот момент он был вполне хорошим компромиссом. И если бы его не испортили, введя фактическую обязательную регистрацию религиозных групп (прощай, свобода объединения!) и антимиссионерские нормы (прощайте, свобода совести, речи и информации!) плюс резиновую дефиницию экстремизма, – и до сих пор мог бы применяться (при условии мягкой общей политики). Как сказал о еще первом союзном законе умудренный советским опытом митрополит Ювеналий: «Закон-то хороший, а вот какая линия будет?» Сейчас линия преобразовалась для некоторых в петлю, причем не вполне разумно, как мне кажется.