Кантор убедился, что его аргументы нашли понимание, и подытожил:

— Не смею более задерживать столь занятых, достойных господ.

Затем проводил стушевавшихся, но быстро возвращающих свою спесь агентов за дверь, проследил, чтобы они не замешкались в коридоре, и повернулся к Лендеру.

— Но я не писал никакого документа о неразглашении фактов… — промямлил сочинитель, кажется, сам понимая, что более нелепое заявление придумать трудно.

— Разумеется, — отмахнулся Кантор, — ведь потребуй я у вас подобный документ, он вступил бы в противоречие с вашими прямыми обязанностями.

— А как же?..

— Не стоит смущаться. Вы же писали какой–то документ у меня в кабинете, не так ли?

— Да, но…

— А я и забыл, что это была за бумага. Скажем, не вполне корректно воспроизвел его содержание. Бывает. Всего не упомнишь.

— О, я совсем не жалею, что не напомнил вам суть той расписки, — усмехнулся Лендер с облегчением.

— Вот и славно. — Кантор взглянул на свои часы. — Бывают такие досадные люди, что избавляться от них можно любыми средствами, кроме разве смертоубийства. А теперь признавайтесь: чего, по–вашему, от вас хотели агенты?

— Понятия не имею…

— Да, это еще одно темное пятно на неясной карте дела. Плохо, что они ничего не успели у вас спросить, но куда лучше, что вы не успели им ничего ответить.

Лендер, придя в себя окончательно, вдруг, словно вспомнив о чем–то, вылетевшем за всеми этими перипетиями из головы, схватился за копилочку, в которой помещались его рисковые монеты.

От Кантора не ускользнул этот жест.

— Вас побеспокоил ваш личный историк?

— Увы мне…

— Некоторые трудности?

— Достаточно серьезные…

— Для чего?