Вместе они даже попытались добавить пилоту флира способность кое-как им управлять – ловить ветер и менять высоту по собственному желанию, а не дурацким флажком. Но здесь механики столкнулись с нерешаемыми для себя проблемами. Соорудить лебедку для паутинки было просто, а вот вращать ее не выходило. Либо крути рукоятку вручную – от чего практически не было толку, если не считать зверской болтанки кресла и выступающих на ладонях мозолей, либо подсоединяй отдельный компрессор с движком и приводом – но тянуть подобное не хватало сил уже у гравки. С ловлей ветра тоже вышло погано – устройство рулей для летучих машин оба кое-как себе представляли, да и материал подходящий имелся – на юге водились огромные бирюзовые стрекозы, чьи ажурные крылья обладали восхитительной жесткостью и легкостью, к тому же спаивались в одно большое полотно простым раскаленным прутком. Но тут по механикам с размаху ударило отсутствие практического опыта – едва Кандар развернул рули в пробном полете, как их рвануло ветром, паутинка натянулась как струна, а сам флир с устрашающей скоростью понесся к земле под истошные вопли незадачливого пилота.

Спасла сероглазого хлипкость конструкции – особо сильным порывом крылья выдрало из машины с мясом, едва не лишив Кандара второй руки, а по возвращении на плот Раскон настрого запретил дальнейшие опыты, несмотря на то, что механики горели желанием продолжать.

Брак с сожалением покачал головой, вспоминая шальные глаза сероглазого, когда тот выволакивал себя из кресла – такую смесь ужаса и счастья пережить удается не каждому и эти ощущения остаются в памяти на всю жизнь. Кандар заслужил право на них – машина была его, идея – частично его, как и воплощение, поэтому первое и последнее испытание досталось ему честно. Но калека все равно завидовал – болтаться на веревочке ему было уже мало, нестерпимо хотелось большего.

Он полез под кресло за солидно булькнувшей кружкой. Поболтал в руках, нагревая металл, свинтил крышку и с удовольствием вдохнул исходящий от горячего вурша пар. Ветер, словно оценив интимность момента, притих, а сквозь просвет облаков кокетливо выглянуло солнце.

Прав был Кандар – цены на кубики в Лингоре были совершенно безумные. Им еще повезло, что к последнему дню ремонта в факторию прибыл помятый старый цеп с тремя зелеными полосками. “Шум летнего моря” – один из бесчисленных лесных торговцев, в чьих трюмах можно найти все что угодно: от сломанного опреснителя кочевников до бесценного полотна именитого художника, пропавшего полгода назад где-то на Талензе. Нещадно ободрав механиков за пару мешочков степного пойла, торговец – пузатый крепыш с мясистым носом и бегающими глазами – подобрел, расплылся и, узнав что горжа покупателей вечером отбывает, предложил уважаемым садмам пройти в трюм и оценить его скромную коллекцию эйносов.