Удивительно все же, насколько сильно может поменяться мнение о чем-то, стоит лишь узнать об этом получше. Неважно, касается это людей, вещей или местности, под которую на картах приходится выделять здоровенный свободный участок со скромной пометкой “глухие леса”.

Кандар вот, по первому впечатлению, казался легкомысленным, безалаберным гулякой, невесть как освоившим азы механики и пролезший в экипаж хорошей горжи. Острый на язык и на редкость дурной, когда на него накатывала эта самая безалаберность. Хотя с такими людьми приятно общаться и здорово проводить время – ведь они вызывают подсознательную приязнь и излучают обаяние – подпускать их к себе близко не стоит. Но после попойки в Лингоре, длившейся двое суток и заметно опустошившей кошельки обоих механиков, Брак по-новому взглянул на сероглазого, вплоть до того, что даже мог называть его другом.

За время путешествия на юг они здорово сблизились, распили не один бочонок пива и до рваных дыр затерли дурацкий путеводитель, споря о преимуществах различных гигатраков и особенностях их конструкции. Кандар вот считал, что чем больше колес – тем лучше, а Брак с пеной у рта доказывал, что больше четырех ставят только полные кретины. Кандар болел душой за огромные баданги – Брак парировал, что скрапперы практичнее. Аргументов у обоих хватало, а особую пикантность ситуации придавало то, что ни один, ни второй в гигатраках толком не разбирались. Сероглазый за время рабства ни разу не бывал внутри, хотя снаружи насмотрелся вдоволь, а Брак выше второй палубы поднимался всего пару раз в жизни. Но спорить им это ни капли не мешало. Калека даже тайком выдрал и упер страницу с рисунком “Мамаши” – грубым, во многом неточным, но тем не менее отправившимся в потаенный отсек протеза. Благо, сделать это незаметно было проще простого – книга уже через пару недель окончательно утратила товарный вид и пестрела пятнами смазки.

Да и кроме гигантских машин тем для разговора им хватало. Встреченные по пути горжи, лодочки курьеров, местная живность, странные названия поселков, вдохновенная ругать вечно во все лезущих островных сараков… Кандар был идеалистом, из раза в раз возвращаясь к теме объединенного запада, союза с кочевниками, каких-то справедливых единых законов и прочей возвышенной ерунде. Брак во многом с ним не соглашался, но разговоры поддерживал – на плоту сероглазому попросту не с кем было об этом поговорить и найдя свежие, покорно развешенные уши, он явно отыгрывался за месяцы страданий.

А вот с Расконом вышло интереснее. Чванливый, высокомерный толстяк в шутовском наряде на поверку оказался расчетливой, умной и совершенно безжалостной тварью. Вроде крохотных, шумных пичуг, встреченных на юге – те привлекали внимание насекомых яркой расцветкой, схожей с местными цветами, а подманив поближе – безжалостно жрали. Да и добычу покрупнее, навроде вездесущих визжиков и крупных птиц, они тоже жрали – яда в крохотных коготках хватало, чтобы свалить с лап здоровенного шатуна, а радужный зобик скрывал в себе удивительно злой эйнос, выделяющий едкую синюю жидкость, растворявшую даже плотную древесину. Местные лесовики прозвали их цвитлейками и вели с птицами настоящую войну – мелкие летучие твари успешно истребляли скотину, травили людей и портили жилища, выжигая каверны под свои гнезда. Этакие гразги в миниатюре, только летающие, горластые и на диво злобные.