Благодаря превосходному образованию, полученному в Гарвардском медицинском колледже, доктор совершенно точно определил место, куда нужно было ввести стальное сверло полудюймового диаметра.

— Может быть, у вас и нету сердца, — сказал он ничего не соображающей, но продолжающей улыбаться Вивеке, — но что-то там все же должно быть, и лучший способ выяснить это — взять образец ткани.

Визгливое гудение небольшого, но мощного мотора дрели вывело ее из состояния наркотического оцепенения. Однако к тому времени он уже почти закончил сверлить.

Спустя непродолжительное время, которое потребовалось для того, чтобы убедиться в бесповоротной смерти очаровательной Вивеки, доктор заметил раскрытый поэтический сборник, лежавший на простыне. Обе страницы были залиты кровью, но в случайном белом пятне посреди темно-красного пятна он увидел три строчки:

Он не знал тогда, что стихотворение называется хокку, что оно было написано Окио в 1890 году, что оно было посвящено приближающейся смерти самого поэта и что, как и большинство хокку, его было невозможно перевести на английский, точно выдержав классическое соотношение слогов — пять-семь-пять, — со строгим соблюдением которого стихи этого жанра пишутся японцами.

Зато он узнал тогда, что это крошечное стихотворение затронуло его неожиданно глубоко, как ничто прежде его не затрагивало. Стихотворение выразило, как сам Ариман никогда не мог этого сделать, наполовину подавляемое им прежде, несформировавшееся ощущение его смертности. Три строки Окио мгновенно и остро раскрыли ему ужасно грустную истину: он тоже предназначен для того, чтобы в конце концов умереть. Он тоже был призраком, столь же хрупким, как любой цветок, и однажды должен был упасть, как увядший лепесток.

Стоя на коленях на кровати, держа обеими руками сборник хокку, он снова и снова перечитывал эти три строчки, забыв о проколотой сверлом кинозвездочке, на труп которой продолжал опираться коленом. Доктор чувствовал, что в его груди собирается тяжелый ком, а горло перехватывает от ощущения перспективы возможной кончины. Как коротка жизнь! Насколько несправедлива смерть! Насколько все мы ничего не значим! Насколько жестока Вселенная.

Эти мысли с такой силой прошли через его сознание, что доктор был уверен — он должен заплакать. Держа книгу в левой руке, он провел правой по сухим щекам, потом по глазам, но слез не было. Но он был уверен, что находился на самой грани слез, и теперь знал, что у него есть способность плакать, которая проявится в том случае, если ему доведется испытать что-либо достаточно грустное, что смогло бы разбудить его соленый родник.