Борн не смог более выносить разглагольствования этого маньяка, подлого перевертыша. Он будет убит. Когда-то и где-то. Возможно, сегодня ночью… Если только позволят обстоятельства.

Дельта, вынув свой нож, двинулся направо. Ему пришлось пробираться через густой, как и во времена «Медузы», лес. Пульс стал ровнее, крепла его уверенность в собственных силах. В общем, Дэвид Уэбб исчез. Он не помнил многого из далеких, подернутых дымкой забытья дней, но и того, что всплывало в его памяти, было немало. Отдельные детали терялись где-то в прошлом, но не интуиция, помогавшая ему ориентироваться в погруженном во мрак лесу, с которым он был на «ты». Джунгли никогда не были его противником. Напротив, они выступали в роли его союзника и, давая ему убежище, не раз спасали в ту горячую пору, о которой он сохранил лишь разрозненные воспоминания. Деревья, лианы и непролазный кустарник были его друзьями. Укрываясь за ними, он, словно дикая кошка, ступал мягко и совершенно бесшумно.

Свернув налево, Борн, не спуская глаз с дерева, у которого стоял в непринужденной позе самозванец, направился вниз по склону древней лощины. Оратор продолжал лицедействовать в соответствии с новой стратегией взаимоотношений между ним и его паствой. Вместо того чтобы приступить к казни еще одной женщины, он выражал свои сожаления по поводу неизбежной, обусловленной независящими от него обстоятельствами кончины последней жертвы его фанатизма, ибо понимал, что никакие земные причины не могли смягчить жуткого впечатления, произведенного только что совершенным убийством на мужчин, коим дали жизнь их матери — такие же женщины, как и та, что ушла из жизни на их глазах. Палач всячески пытался отвлечь внимание аудитории от изуродованного уже после казни тела убиенной. Великий Мастер перевоплощения, возведенного им в степень искусства, он знал, когда следует, отвернувшись на время от Люцифера, обратиться к Евангелию любви. Как только его подручные убрали с глаз толпы кровавые останки, он взмахнул церемониальным мечом, подав тем самым знак привести вторую попавшую в его сети женщину. Это было совсем юное создание лет восемнадцати или около того. Хорошенькая девушка, с трудом сдерживая рвотные позывы из-за кляпа во рту, горько плакала, когда ее вытащили вперед.

— Дитя мое, я не вижу причин, по которым могла бы ты проливать эти горячие слезы и испытывать страх, — произнес палач чуть ли не отеческим тоном. — Мы всегда хотели тебе только добра. Этим-то и объясняется, что мы давали тебе не по возрасту серьезные поручения и доверяли недоступные твоему пониманию тайны. Молодежь часто говорит, когда следовало бы молчать. Тебя видели в компании двух братьев из Гонконга, но это были не наши братья. Они работают на опозорившую себя Британскую империю, на правительство, неспособное на достойные свершения, катящееся вниз по наклонной дорожке и распродающее нашу родину-мать нашим мучителям. Они одарили тебя безделушками, хорошенькими ювелирными изделиями, губной помадой и французской парфюмерией из Коулуна. Теперь скажи, дитя, а что ты дала им взамен?